За закрытыми дверьми...

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » За закрытыми дверьми... » Флешфорвард » 5.10.13. Волк и кролик


5.10.13. Волк и кролик

Сообщений 1 страница 29 из 29

1

Время и дата: 5 октября 2013, ночь
Место: бар "Dead end", городские трущобы/квартира Ференса Мэла
Участники: Ян Венстра, Ференс Мэл
Краткое описание: Порой, чтобы удержаться от падения в темноту, хватает всего лишь одной протянутой руки. Особенно - если тот, кто эту руку протягивает, может и сам о ждущей внизу темноте рассказать очень и очень много.

Отредактировано Ян Венстра (2017-09-09 16:59:37)

0

2

Раньше Ян выглядел, как вампир. Теперь больше напоминал восставшего из могилы зомби.
В мешках под глазами, казалось, уместится весь его набор кистей, карандашей и баночек с красками, если хорошо постараться. Кожа из белой понемногу становилась какой-то едва ли не зеленоватой - оттенок явно был ещё более нездоровым, чем раньше. Кости стали будто выпирать ещё больше - он постепенно превращался в ходячий скелет, хотя питался, вроде бы, более-менее нормально. В рамках своей собственной нормы - птичьими порциями, зато регулярно. Волосы чуть отросли - стричься было некогда - и теперь падали на шею неровными прядями. Что ж, по крайней мере, в некотором роде его желание осуществилось: он хотя бы стал выглядеть старше.
Не то чтобы Пауль не следил за ним, конечно. Но он редко обращал на Яна внимание, а Ян, в свою очередь, точно так же редко старался попадаться ему на глаза. И ему, и миссис Хакел. Он не хотел мешать: и без того до сих пор ощущал себя крайне неловко от того, что жил с ними в доме. Словно гость, который слишком уж надолго задержался: в этом доме всё было чужим, не его, и Ян ни на минуту, ни на секунду об этом не забывал. Въевшаяся в детстве привычка подсказывала, что лучше быть незаметным, лучше быть невидимкой, и тогда, возможно, удастся избежать неприятностей. А потому контролировать своё состояние мог только он сам - чего он, разумеется, не делал.
Наверное, всё было бы ещё ничего, будь он более энергичным, деятельным, более здоровым изначально. Ничего особенно страшного с ним не происходило. Ничего выдающегося. Просто учёба - одновременно в двух вузах. Учёба, напряжённая с самого первого дня, потому что такой паталогический отличник, как Ян, не мог позволить себе отлынивать - он вкладывался на полную, со всей серьёзностью подходя и к заучиванию медицинской латыни, и к художественной практике для Академии. Учился и днём, и вечером, и ни с кем не общался, ни с кем не говорил без крайней необходимости, и просыпался ночами от кошмаров и накатывающих время от времени приступов тревожности, и лежал без сна, боясь произвести лишний звук, чтобы не разбудить ненароком Пауля, хотя тот и не услышал бы его наверняка.
Рин уехал из города. И Андерш, похоже, тоже. Первый, по крайней мере, попрощался и что-то объяснил; второй просто пропал, а Ян не решался его беспокоить. Сай был большую часть времени занят - где-то там, в этом жутком месте, которое теперь регулярно маячило зловещим тёмным силуэтом на самом краю его сознания. Жизнь вернулась в прежнее русло: Ян замкнулся в себе снова и почти не получал человеческого общения. Он был один. Как и всегда.
Он ждал перемен, а перемены всё не шли. Всё было так же, как и раньше, но что-то зрело в нём, что-то требовало выхода. Он не рисковал больше проявлять способности: только слушал, как поёт для него чужая кровь, но не выпускал больше эту песню на волю. Для Пауля, наверное, это было облегчением. Для жителей города - для тех, кто мог бы ему попасться в прежние дни, когда вдохновение его выражалось отнюдь не на бумаге - тоже, хотя они этого и не осознавали.
Не для него.

Этой ночью бессонница стала совсем невыносимой. Он ощутил вдруг, что на грани срыва, на грани падения - и пришлось срочно ускользнуть из дома. Ночная прохлада обняла его, как родного, и он закутался плотнее в куртку: октябрь уже давал о себе знать.
Бар назывался "Тупик". Ян набрёл на него случайно, пока бродил по тихому городу, варясь в собственных безрадостных мыслях. Вскинул глаза, увидел название - и решил: почему бы и нет. Голова грозила вот-вот взорваться от переполнявшего её белого шума, а здесь... здесь можно было отвлечься. Он на это надеялся, во всяком случае.
Он не глазел по сторонам, когда зашёл внутрь - это был не первый его бар. Только сегодня, в отличие от предыдущих дней, он не собирался никого уводить за собой, чтобы позже разрисовать алым ближайшую подворотню. А что собирался - он не знал и сам.
Может, ему стоит попробовать выпить? Или... что ещё обычно делают в барах, как этот? Ян не слишком в этом разбирался.
Но у него была возможность выяснить. Сгорбившись, вжав голову в плечи, он прошёл к стойке и заказал себе какой-то не самый крепкий коктейль - просто попробовать. Удостоверение у него не спросили: похоже, на ребёнка он уже и впрямь смахивать перестал.
А может, местному бармену было попросту всё равно.

Отредактировано Ян Венстра (2017-04-18 03:20:38)

+1

3

Могло быть и хуже, так что Ференс не без оснований полагал, что вполне справляется. Да, он долго выстраивал свой мир, пусть из говна и палок, но выстраивал. Да, он искал какие-то коммуникационные точки с окружающими людьми, и даже находил их. Пусть коммуникационные точки оказывались болевыми, но тут уж... Любой более нормальный человек на его месте уже давно пошёл бы вразнос или, как вариант, к психологу. Ференс не верил в магическую силу странных людей, которые за час лежания на кушетке брали больше, чем самая дорогая блядь в городе, но при этом ничего не делали. А послушать, что мелет спятивший клиент, может и первый попавшийся не глухой чувак рядом. Или глухой, что в конечном итоге даже лучше. Или даже не чувак. В минуты прихода Ференс мог долго вести философские беседы с бурундуком в парке, хоть с вагиной первой попавшейся шлюхи, да хоть с рваным ботинком, и собеседник всегда внимательно слушал и даже давал умные советы.

Он держался молодцом. Он не прогуливал рабочие смены, и даже получил в общем и целом меньше выговоров, чем в среднем по больнице. парадокс, у человека мир катится в жопу — да, тот самый, из говна и палок, откуда взялся, туда и покатился — а он не только не рыдает, так ещё и работает отлично, назло врагам, на радость маме. Или начальству. Пожалуй, начальство даже ближе, чем мама.

Он рисковал сторчаться напрочь, но при этом стойко не продавал дом, никого больше туда не пускал, заставил прижиться трижды ёбаную красную смородину под окном. Он не трогал заначку, которую пичкал купюрами даже не потому что на что-то копил, а потому что понимал — деньги могут его спасти, когда придётся снова ползти к «похмельщику». Добрый дядя в застиранном халате поставит капельницу, снимет ломку, и превратит обезумевшего нарика в почти вменяемого человека.

В «Тупик» Ференс пришёл уже на кончике иглы, он оттягивал момент ширки, получая от этого острое извращённое удовольствие и какое-то дурное самолюбование. Он же говорил, что завяжет, как только захочет! Говорил? Говорил. Вот, пожалуйста — у него с собой всё есть, уже два часа, как есть. Он позаботился о том, чтобы не занести заразу, и отоварился стерильными одноразовыми шприцами. В арсенале Ференса существовало несколько привычных действий, которые превращали его в своеобразного, мать его, аристократа среди торчков. С таким вкусом, толком и расстановкой не улетал ни один нарк в его окружении. Его сила воли была поистине гигантской, а лапищи мощны. Да, лапищи слегка тряслись, но это смотря с чьими сравнивать. Тут такие ошивались, что по сравнению с их грабками у Ференса были руки, как у невесты.

И пил он не дешёвую бурду, а самую дорогую из дешёвых бурд (бурдов? бурдей?) в этом днище, до которого он докатывался регулярно. Ференс занимал козырный угловой столик с табличкой «Заказано». Эта табличка была намертво прибита к столешнице шиферными гвоздями, чтобы не лапали всякие. И пил дорогую бурду из горла. Он наслаждался собственной крутостью и силой своего нехуёвого воздержания, причём до такой степени взвинтил чувство собственной важности, что задумался даже о том, что он сейчас вот встанет, рассчитается, и пойдёт спать. С гордо поднятой головой. Невзирая на ломку. Потому что он не шваль какая-то. Спать, на чистой хрустящей простыне в ледяной, сука, постели.

У стойки местный драгдилер медленно и аккуратно увивался возле какого-то дохлого мальчишки, которого сюда занесло то ли недобрым для мальчишек ветром, то ли взыгравшей в жопе страстью в уголовной романтике, то ли просто дурью. Не внешней, а внутренней, которая у большинства дохляков полным полно в головах. Говорят, что природа не терпит пустоты, и если в черепной коробке по каким-то причинам отсутствует мозг, то в пустом пространстве начинает формироваться устойчивый ком дури... а то и говна. Вот такой анатомический парадокс.

Драгдилера все звали Лори. Он реально был похож на медлительного пухлого зверька с большими наивными глазами и выглядел сущим лопухом. Знали его как Лори Крысоеда, и это тоже было правдой. За пушистой внешностью тормознутого неваляшки скрывалась натура жёсткая и противная. Ференс никогда не отоваривался у Лори Крысоеда. Во-первых, дурь у него была палёная. Во-вторых, цены зверские. В-третьих, Лори был не чист на лапу. В-четвёртых, его наклонности Ференса не то, чтобы сильно злили, он просто испытывал здоровое отвращение к слюнявому Лори и к его выкаченным круглым глазам, похожим на тусклые коричневые пуговицы.

Вот и сейчас, он предлагал тощему светленькому парнишке, лица которого Ференс не видел, угоститься на халяву коксом. Охуел настолько, что дорожку подсовывал к самому носу. Ну так-то да, мальчишка встал на то место, куда обычно встают те, кому не терпится, здесь образовывалась уютная тень, Лори Крысоед вообще ничем не рисковал. Он уютно и пушисто ворковал, убеждая мальчишку утешиться. А мальчишка, тощий и какой-то вылинявший, теребил дешёвый коктейльчик, в который наверняка уже насовали чего не надо. Так что даже дорожка кокса ему уже ничем не повредила бы — коктейль его скрючит, и очнётся мальчишка с полным ртом хуёв. Это если очнётся.

Ференса передёрнуло от одной только мысли про хуй Крысоеда. Мог себе представить, что там такое при таких-то сомнительных статях. А мальчишка был белобрысый и недокормленный, совсем как Ференс когда-то, и глотал этот коктейль, косился на коксовую дорожку.

Ференс сморщился, как от сильной зубной боли, с противным присвистом допил свою бурду — деньги плочены, нечего баловать всяких любителей допить на хвалявушку.

— Лори, убери пудру, — буркнул он, поднимаясь с места.

— Ференс, иди нахуй, — посоветовал Лори, и рядом тут же появился туповатый громила, вечно что-то жующий.

— Я-то пойду, а в зале коп. Ты дурак по пятницам, что ли? А ты какого тут хера торчишь? — Ференс неожиданно разозлился и со всей дури хлопнул пятернёй рядом с идиотским коктейлем, который всё никак не мог усосать мальчишка. Лори ловко успел убрать кокаин и притвориться ветошью, его пупырчатые глазюки настороженно шарили по залу в поисках копа.

Ференс схватил мальчишку за шиворот и потащил к выходу, по пути отняв коктейль и сунув его в чьи-то жадные до халявушки грабли.

Отредактировано Ференс Мэл (2017-04-21 03:08:56)

+2

4

Что он здесь делал?
Какая-то часть Яна не переставала задаваться этим вопросом. Ему никогда не нравились подобные места - слишком много запахов, и грязи, и людей, с их скользкими мутными взглядами и неясными намерениями. Каждый раз, когда он заходил в бар или клуб раньше, было так мучительно притворяться, что он в порядке, что он просто наслаждается жизнью и вовсе не ищет предлог для побега... но, с другой стороны, если подумать, это тоже не было полностью правдой. Не совсем.
А правда в том, что другая его часть ощущала себя до странности спокойно в таких местах. Потому что в барах почти всегда царил приятный полумрак, в котором так удобно было прятаться; и потому что контингент в этих заведениях казался ему... менее осуждающим, пожалуй. Как ни крути, а это была компания, пусть он даже ни с кем не говорил. У него было безотчётное ощущение, что посетители баров вроде "Dead End", по крайней мере, не потребуют от него каких-то особых социальных навыков и смогут лучше понять его в определённой мере, чем все однокурсники с обоих вузов и все преподаватели. Понять ту темноту, которая клубилась у него внутри и тянулась к звуку чужого сердцебиения так, как тянется нож, чтобы перерезать тонкую нить.
Может, поэтому он и пришёл сюда на самом деле - в поисках убежища. Но, конечно, никакого убежища не было и быть не могло. Мир давил здесь на него точно так же, как и в любом другом месте в последнее время, невидимые тиски сжимались всё сильнее, и присутствие других людей по-прежнему вызывало у него панику. Он не мог расслабиться. Только напрягался ещё сильнее, сам не зная, отчего, и наполовину уже жалел, что вообще сюда зашёл. Прогулка в одиночестве имела больше шансов прояснить его мысли.

Коктейль, как он и предполагал, обжёг горло горечью и оказался не слишком приятным на вкус. Яну вспомнился другой бар. Ему налили бренди-колу, бармен улыбался ему, а потом то раненое животное ворвалось, и зверя куда-то уволокли, а потом Огненное Божество расцветило его жизнь новыми красками одним своим появлением... Ян печально улыбнулся воспоминаниям. Кажется, тот день случился целую вечность назад. Это было хорошее лето...
Мужчина подошёл к нему и заговорил. Ласково, вкрадчиво, по-дружески. Ян молча слушал, растерявшись поначалу от неожиданного внимания к своей персоне. Что-то в тоне этого мужчины едва слышно скрипело, как фальшивая нота. Ян избегал смотреть ему в глаза и не задавал вопросов: что-то подсказывало ему, что это совсем не то общение, которое он надеялся получить.
Но он понял, что тому было от него нужно. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы понять. Ему и раньше пару раз предлагали наркотики. Ян никогда не соглашался. Ему хватало собственных болезней, как душевных, так и физических.
Вот только... вот только белый шум в голове никак не уходил. Не проходящая тревога и накапливающаяся, как снежный ком, усталость скручивались в груди в колючий терновый куст, который раздирал его изнутри. Он чувствовал себя больным.
Возможно, ему требовалось лекарство. Не как то, что давал ему Пауль, не те, что можно купить в аптеке. Что-нибудь более сильное. Что-нибудь, что поможет ему отдохнуть.
Настолько ли он отчаялся, чтобы решиться на что-то подобное? Может, и настолько. В конце концов, это только его жизнь, и никого больше не волнует, что с ним случится, так? Он даже не доставит никому беспокойства. Если Пауль сочтёт его присутствие в доме неудобным, то он просто вернётся в арендованную ранее тесную квартирку на чердаке. А даже если и нет - какая вообще разница?
Он решительно сделал большой глоток из своего стакана (назвать это бокалом было бы очевидным преувеличением) и уже вскинул взгляд на незнакомца, чтобы броситься с головой в бездну, но...

Кто-то вмешался. Ян моргнул и испуганно огляделся, услышав о полицейском в баре - просто по привычке, - и едва не подпрыгнул на месте, когда сообщивший о полицейском человек вдруг ударил по стойке совсем рядом с ним. Он вздрогнул, когда чужая рука схватила его. Сглотнул, чувствуя, как паника, до того подавленная и тихая, вырывается наружу и захватывает сознание, как пиратская команда - торговое судно, взятое на абордаж.
- Мистер, - попробовал он, широко распахнув глаза и пытаясь поспеть за тащившим его куда-то мужчиной. Улыбка, словно вылепленная из сплошных нервов и ужаса, криво вздёрнула подрагивающие уголки губ вверх. - Не... не надо. Мне очень жаль, если я разозлил вас чем-то, это... это вышло случайно, я не хотел вас расстроить... Я уйду сам, я обещаю, мне ничего не нужно. Не могли бы вы меня отпустить? Пожалуйста?
Он задыхался - водолазка, за которую его волокли, перетягивала горло и, кроме того, вот-вот грозила порваться. Ян оглянулся снова, однако никаких полицейских - как он в глубине души с самого начала и предполагал - в зале, похоже, всё-таки не было. А если и были, то, вероятно, просто решили не обращать на этот шум внимания.

Отредактировано Ян Венстра (2017-09-05 18:53:04)

+1

5

Мальчишка лепетал всё то же самое, что Ференс на его месте лепетал в его возрасте. И этим бесил просто-таки неимоверно. Он вытащил пацана на улицу, уволок к своей машине и как следует встряхнул, словно чисто выстиранную простыню. От белой простыни парнишка отличался, пожалуй, только умением говорить. Впрочем, если как следует принять чистого неразбавленного, то можно вести долгие философские разговоры не только с простынями, но и с наволочками, а с пододеяльником вообще замутить небольшую оргию.

— Ты уйдёшь, — наконец насмешливо процедил Ференс. — А потом почувствуешь себя несчастным ещё больше, чем был, когда вошёл в эту занюханую наливайку. И в один далеко не прекрасный момент ты наклонишься к полоске белого порошка, сунешь в рот незнакомую таблетку или обнаружишь, что твои вены стали похожи вот на это.

Ференс закатал свой рукав и продемонстрировал аккуратные следы проколов. Жизнь и работа в Центре даёт свои преимущества, Ференс научился делать внутривенные инъекции так ювелирно, что мог похвалиться самыми аккуратными венами среди всех знакомых торчков.

— Ты будешь шарахаться, неприкаянный и никем не понятый, люди будут смотреть на тебя с подозрением — впрочем, они уже сейчас смотрят на тебя с подозрением. Посмотри на себя, — Ференс снова встряхнул его. — Что ты ищешь на дне? Что тебе нужно? Садись в машину.

Гнев всегда срабатывал, как катализатор отчаянного голода. Доза в кармане ощущалась просто физически.

— Садись. В. Машину. Ты искал чего-то? Ты это нашёл. Выполнять! — Ференс растерял остатки терпения и без лишних усилий сунул добычу в машину. Отсутствие нежности и деликатности привело к тому, что мальчишка встретил затылком недружелюбный край металлической крыши автомобиля. Это естественным образом прекратило любые его попытки объяснить, что он просто ждал трамвая и не планировал приобщиться к миру городского дна.

Ференс чертыхнулся, закрыл дверцу и обошёл машину. Бить мальчишку головой об машину он не собирался, это вышло случайно. Но теперь его точно не отпустишь — оставить эту былинку в бессознательном состоянии именно здесь — всё равно что снять с него трусы и подержать, пока остальные скучающие мудаки будут по очереди его трахать. Ференс сел за руль, критически осмотрел свою невольную жертву. Удар был не сильный, останется лёгкий кровоподтёк, даже шишки не будет. С чего вдруг этот чудак вырубился?

Не жрут ничего, ходят зелёные, а потом валятся от дуновения ветра, — вызверился Ференс и повёз жертву к себе. Где-то ему надо будет отлежаться, не в больницу же его?

+1

6

Уговоры не работали. Почти никогда не работали, если уж честно: какой волк отпустит блеющего о пощаде ягнёнка?
С другой стороны, что ещё ему оставалось делать? Он не мог сопротивляться. Он был слабым, всегда таким слабым. И он знал, что сопротивление делает всё только хуже. А потому - потому у него даже мысли не возникло использовать свою силу.
И всё-таки Ян попытался снова:
- Я не... я ничего не...
Но в голове всё путалось, перед глазами от ужаса плыло, и он замолк, уже не слишком уверенный в том, что вообще пытался сказать. Конечно, он готов был пообещать этому человеку, что не притронется к наркотикам, - никогда-никогда, мистер, обещаю, только отпустите меня! - вот только вид исколотых вен на сгибе чужого локтя изрядно сбивал его с толку. Тряска тоже мало помогала мыслить здраво. Ян силился понять, чем же он провинился и чего же от него всё-таки хотят.
И всё это было так до боли знакомо. Собственные беспомощность, растерянность и непонимание, собственное бессилие перед лицом кого-то, кто за что-то выплёскивал на нём злость. Ян знал этот взгляд, Ян знал этот рубленый приказной тон. Холодное оцепенение растекалось по венам, и за мгновение да того, как человек толкнул его, Ян вдруг предельно отчётливо ощутил: сейчас его ударят. Команду, сказанную таким тоном, обычно сразу же подкрепляли физически. Не требовалось быть пророком, чтобы предвидеть это.
Так и вышло. Змея укусила себя за хвост, и время замкнулось в петлю. В затылке резко вспыхнула боль - и это тоже, увы, было слишком хорошо ему знакомо. Ян шумно выдохнул, ощущая, как стремительно гаснет сознание, и успел подумать: может быть, он просто обречён повторять это раз за разом. Попадать в одну и ту же ловушку. Может быть, это и впрямь был замкнутый круг, железное кольцо, намертво спаянное на концах, и всё, что он мог - барахтаться в этой трясине без надежды на спасение.
Темнота была там же, где и всегда - ждала, когда он упадёт в неё, чтобы укрыть от внешнего мира хотя бы на время.

Он не хотел приходить в себя. В темноте было хорошо и уютно, и что-то подсказывало ему: лучше там и оставаться. Ничего хорошего его ждать по ту сторону не могло.
Но звуки неумолимо возвращались: тихое гудение дороги под колёсами машины, проносящиеся мимо автомобили, собственное дыхание. Звук чужого сердцебиения, поначалу принятый им за гул за двигателя. Ян открыл глаза в тот момент, когда машина, судя по ощущениям, уже начала останавливаться - и, как бы ни хотел он оставаться в неведении, осознание пришло почти мгновенно.
Он вспомнил: бар, торговца наркотиками, мужчину, который выволок его наружу и затолкал в машину.
Что он там говорил?.. Ах, да.
"Ты искал чего-то? Ты это нашёл."
Ян медленно моргнул, выпрямляясь на сиденье. Холод сковал его изнутри, словно паралич: слова эхом отдавались у него в голове, как заезженная пластинка.
Может быть, он, сам того не зная, и впрямь искал именно это. Гибель в безвестности, от рук кого-то ещё более сумасшедшего, чем он сам. Круг, петля и кольцо. Лента Мёбиуса, по которой он скользил всю свою жизнь в тщетной попытке вырваться.
Ничего никогда не менялось. Наверное, и не должно было меняться. С чего бы?

И там, где-то под накатывающими волнами оцепенением, медленно, неторопливо тлела тёмная искра. Она терпеливо ждала своего часа.

+1

7

Ференс вёл машину так плавно, что к нему, пожалуй, могла бы докопаться полиция. Так аккуратно водят только до определённого предела пьяные, хотя он не пил толком. Так, лизнул пару раз. А вот что руки дрожали, это да. Зато он не превышал скорость, и это позволяло время от времени поглядывать на невольного пассажира. Так что момент постепенного возвращения сознания Ференс не пропустил, и тут же запустил руку в бардачок, паркуя машину перед домом. Еле вписался.

Из бардачка был извлечён химический холодный компресс. Ференс его сильно сжал, подержал в руке, убедился, что полезная приблуда в очередной раз сработала как надо, и без лишних церемоний подсунул под затылок мальчишке.

— Сам рукой удержишь, или привязать?

Вообще это должно было прозвучать заботливо, но это, как и многое другое, у Ференса не получалось. А если получалось, то неправильно. Любой нормальный человек сразу понимал его с точностью до наоборот. Вот сейчас, например, мальчишка непременно решит, что он собрался его к чему-то там привязывать...

Да машу ж вашу в кашу! Как мне всё это надоело!

Ференс вышел из машины вместе с пассажиром. Как это делается? Да очень просто — прижимаешь к себе былинку, которая по какому-то недоразумению притворилась человеком, и вытаскиваешь следом за собой наружу через водительское место, попутно задевая его конечностями рычаг коробки передач, ручник, рулевое колесо, какую-то неведомую херню, миллион лет валяющуюся на торпеде... И как только компресс не потерял?

Дом насуплено смотрел тёмными окнами и, по мнению Ференса, выглядел как очень потасканный наркоман, который давно без дозы и находится в застарелом хроническом абстинентном синдроме.  Ференс встряхнул добычу, проверил правильное расположение компресса, и практически занёс это недоразумение в дом, попутно включая свет, и сгрузил парнишку на кухне.

— Сиди, — сухо сообщил он. — Не вздумай встать.

Вообще он имел в виду, что с ушибленной башкой этот тип просто квакнется на пол и добавит сотрясения тому творогу, что у него в белобрысой башке. Опять получилось угрожающе. Что за ебанизм?

На столе по очереди появлялись: блюдце, футляр с шприцом и дозой, стакан, пакет молока. Ференс действовал настолько чётко, насколько это позволяли дрожащие пальцы. Налил молока в стакан, подержал в руке, молча, но многозначительно поставил перед невольным гостем.

Себе такими же чёткими движениями зарядил шприц, закатал рукав и привычными движениями затянул жгут выше локтя, придерживая его зубами. Смотрел на мальчишку исподлобья, из-за того, что удерживал зубами жгут, рот скривило в ухмылке.

— А я всё думаю, кого ты мне напоминаешь, — невнятно прошепелявил Ференс, щелчками загоняя юркий пузырёк воздуха в иглу и убирая его из шприца. — Есть одна такая же гадюка бесцветная...

Он аккуратно вогнал иглу в вену и задержал дыхание, наблюдая, как жидкость из шприца мягко уходит в кровоток. Прикусил губу и на мгновение закатил глаза, часто сглатывая.

— Пей своё молоко, — прошептал он, чувствуя, как начинает сладкими судорогами подрагивать горло. — Я об этом мечтал, сколько себя помню. Чтобы кто-то...

...поставил передо мной стакан с молоком... и сказал «Пей».

+2

8

Голова болела. Она болела ещё до того, как Ян ударился затылком, и удар этот, конечно, общее его состояние не улучшил. Он на автомате поднял руку, прикоснулся пальцами к затылку: новая пульсация тупой боли заставила заподозрить, что лучше это место не трогать. Зато, по крайней мере, на пальцах не было крови. Хороший знак.
Кровь сейчас была бы некстати, правда? Но позже - позже она появится... Её будет много. Наверняка.
Щупальца холода продолжали охватывать его изнутри. Ужас, бурливший до того под кожей, начинал понемногу застывать на внутренностях гладкой ледяной коркой. Избегая смотреть на водителя машины, Ян послушно прижал к затылку компресс и слабо мотнул головой:
- Сам...
Нет, он не хотел, чтобы его привязывали. Он же не сопротивлялся, так? Чем меньше поводов для злости он предоставит...
...а впрочем - кого он обманывает, не имеет абсолютно никакого значения, как он будет себя вести. Он уже был обречён. Он получал то, что заслуживал. Он нашёл то, что искал. Он шагнул в ловушку - сам, добровольно, и выбраться из неё теперь не представлялось возможным.
Ян зажмурился и безвольно позволил выволочь себя из автомобиля - где-то в горле застрял так и не вылетевший наружу отчаянный вскрик. Нет, он не должен кричать, не должен привлекать внимание. Он не должен. Всё равно это бесполезно.
Но крик не пропадал, рвался из груди, и Ян, подавляя его изо всех сил, не понимал: почему ему так страшно? Всё это уже случалось с ним прежде. Ничего нового. Почему же в этот раз всё казалось таким безысходным?

Мир постепенно уплывал из фокуса. Ян не рассмотрел как следует дом, не рассмотрел кухню, в которой оказался. Ему было всё равно. Всё равно. Какая разница, где он оказался? Какая разница, где именно он завершит своё существование? Он так и сидел, слепо глядя широко раскрытыми глазами куда-то в пространство и сложив руки на коленях.
Может, это будет быстро.
Но перед ним поставили стакан. Велели пить. И он понял: быстро не будет. Будет медленно. Пытка растянется достаточно, чтобы его сломать. Почему, ну почему всё не может просто закончиться?..
- Зачем это?
Он сам поначалу не понял, откуда прозвучал вопрос. А когда понял, что голос - какой-то чужой, далёкий, звенящий, как струна, готовая вот-вот порваться - принадлежал ему самому, то было уже поздно: слова, казалось, слетали с языка сами. К молоку он так и не притронулся.
- Зачем это всё? - повторил он дрожащим шёпотом, невидяще уставившись на белую матовую жидкость в стакане. - Вы собираетесь меня убить. Или сделать мне больно. Может, и то, и другое. Так почему не... - он сглотнул. В горле чувствовался колючий ком из терновых шипов. Перед глазами расплывалась мутная пелена. - Почему просто не сделать это?.. Пожалуйста. Не надо. Не медлите с этим. Делайте, что собирались. Я больше не могу бояться. Я так - так... устал.
Что-то капнуло на стол, прямо возле стакана с молоком. Одна капля, сразу за ней - вторая и третья. Щекам было мокро. Ян машинально поднял руку к лицу: вода. Он плакал?..
Да, похоже на то. Он не собирался этого делать. Никто не любил плакс. Он старался не плакать - но слёзы сами текли из глаз, и он не мог их остановить. Он не знал, откуда они взялись и как заставить их прекратиться. Он не всхлипывал, не шмыгал носом, даже дышать старался ровно - впрочем, чем дальше, тем меньше он в последнем преуспевал. Слёзы рвались наружу точно так же, как и слова, и его вдруг накрыло: бессонница, напряжение, паника, нервозность и щемящее одиночество - всё вдруг смешалось в один огромный, неповоротливый ком в его груди, и ком этот был слишком большой, чтобы уместиться в его тщедушном теле, слишком необъятный, чтобы удержать его внутри. У него закружилась голова. Слишком много всего. Должен быть какой-то предел тому, что человек может вынести. Должен быть предел для страха.
- Простите... я... не обращайте внимания. Я просто... не очень хорошо себя контролирую. Простите. Я сейчас перестану. Я перестану, я обещаю. Пусть будет молоко. Пусть будет что угодно. Как скажете.
Ещё один непрошеный звук булькнул в горле. Кажется, это был смешок. Ян взял стакан и с решимостью приговорённого к казни преступника залпом выпил до дна: отчаянье в нём росло с каждой минутой. Он поставил стакан на стол и обречённо закрыл глаза. Пальцы его дрожали так, как будто это он только что принял дозу, а не человек напротив.
Выхода не было. Никогда не было. Что бы он ни делал, что бы он ни говорил. Плачет он или нет - разницы не будет, не так ли? Итог всегда один.
Может, оно и к лучшему, в самом деле. Что ему терять?
Лицо ощущалось как-то странно. Ян бросил взгляд в окно - и отражение в стекле показало ему, что именно с ним не так: лицо перекашивала кривая, жуткая улыбка, хотя слёзы продолжали сбегать из глаз ручьями. Это заставило его истерически хихикнуть. Ну и глупо же он выглядел. Пугало огородное. Самое настоящее. Неудивительно, что с ним не хотели общаться: если он всегда улыбался вот так, то кто же захочет с таким дружить?
Нет, никто не захочет. Рин и Андерш были правы, что уехали.

Он резко вытер белые "усы" со рта тыльной стороной ладони и поглядел на Ференса, закусив губу. Человек перед ним пульсировал, перетекая туда и обратно из нормального, покрытого кожей и плотью существа - в переплетение бесчисленного множества кровеносных сосудов, по которым уже мчался, как по магистралям, принятый им наркотик.
Что ж... это всё равно компания. Какая-никакая. Лучше, чем если бы он был один.
- Меня зовут Ян, - сказал он, крепко сжимая в пальцах теперь уже пустой стакан. - Как вас зовут? Я хотел бы знать. Если вы будете моей смертью, я должен знать. Хотите, я вам расскажу? Вещество в вашей крови. Оно растворяется. Это интересно. Хотите, я ускорю его распространение? Или замедлю. Может быть, я могу усилить эффект.
Таким же автоматическим жестом он слизнул с губ соль и остатки молока. Сжал стакан сильнее - костяшки пальцев побелели, но он не обратил внимания. Ему больше не было страшно. Его трясло, но страшно ему было. Больше нет. Какой смысл бояться, если это всё равно ничего не изменит?
- Хотите, я сделаю вам хорошо напоследок? Я знаю, как. Я умею. Меня научили... в своё время. Если я вам противен - это ничего. Не страшно, я могу исправить. Надо только направить кровь в нужное место, так?
Шёпот его сделался лихорадочным, и Ян шелестяще рассмеялся. Он слышал, как бились оба их сердца - и тем слаще было слышать этот звук, что он знал: оно из них скоро биться прекратит.
Только чьё?

Отредактировано Ян Венстра (2017-05-31 02:57:23)

+2

9

Это бледное созданье вело себя логично — он боялся и плакал. Вернее, не так — скорее, не боялся. Интересно. Ференс был готов поставить недельную зарплату против пуговицы, что жертва не боялась, а была в какой-то мере в зоне привычно состояния.

— Ян, ты всё правильно понимаешь, — сообщил Ференс, блаженно пропитываясь ощущением, что сведённые в синдроме отмены мышцы постепенно расслабляются, становятся сначала расслабленными, а потом нормальными. Лучше, чем нормальные. Как будто каждая мышца бахнула бутылку шампанского в одну харю.

— Ты действительно умрёшь. И я умру. И все умрут. Когда-нибудь. Меня зовут Ференс.

Господи, как же сейчас было хорошо. Мир неожиданно раздвинулся, стены перестали давить, дом приобрёл приветливые и очень славные черты, сидящий напротив подросток пил молоко. В нормальном доме обязательно кто-то должен пить молоко. это символ уюта и спокойствия, молоко — это стабильность. Волшебный продукт, потому что скоропортящийся. Оставишь на столе, и вот уже пиздец. Да и вообще, срок годности, несмотря на все ухищрения промышленников, не дохера, а лишь ненамного длиннее, а для постоянно отсутствующего человека всё равно слишком мало. Где нестабильно — там не покупают молоко, и не пьют его, и не поят молоком белых мальчиков с белыми волосами и белой кожей.

И пускай мальчик одновременно плакал, хихикал и время от времени растягивал губы в страшной улыбке — Ференса это не смущало. Его невольный гость вёл себя нормально. Он не бился головой об стену, не пытался откусить от стакана стекло и самоубиться методом проглатывания осколков, не выбрасывался в окно, не хамил, кстати, чем чрезвычайно расположил к себе Ференса.

Ну как расположил. Пожалуй, сейчас его к себе расположил бы кто угодно, потому что мир оказался прекрасен, и начинал приподнимать дальние края, чтобы скоро свернуться в причудливую воронку затяжного кайфа.

— Тсссс, — прошипел Ференс. прикладывая к своим губам указательный палец, тоже свой. — Не смей мешать естественному процессу. Лучше, чем уже, ты не сделаешь. Это я могу сделать тебе хорошо напоследок, с брымс... борск... блядь, — губы сами растянулись в блаженной улыбке. — С боярского плеча. Да поставь ты этот стакан, сдался он тебе.

Ференс поднял руку и прицелился в Яна из указательного пальца, как из пистолета, буркнул «бабах» — выстрелил, типа. А он и выстрелил. Просто выдал немного своих ощущений этому забавному пареньку, который решил, что сегодня его смертный час. Псидиктатура чертовски полезна, когда нужно кому-то продемонстрировать чувства и ощущения. Ференс мог бы работать в центре по реабилитации наркоманов. Виртуальная доза была почти такой же, как реальная, одна единственная доза в венах диктатора может вторчать целую шоблу страждущих, снять эти судорожные ощущения, когда каждая клеточка организма готова продаться за кусочек кайфа.

Логика была проста: мальчишка пришёл за приключениями — он их получил. Он собирался попробовать наркоту — что же, он её попробует, при этом не пробуя, а потом вместе с Ференсом испытает все прелести отката. Канал психосвязи расширился, Ференс перестал зажиматься. В подавляющем большинстве случаев он был зажат, не позволял себе транслировать свои чувства и ощущения направо и налево. Одного такого в Центре хватало, в ошейник он не собирался, да и не считал, что ему нужен ошейник. Какой в жопу ошейник? То есть, не в жопу, конечно, туда не влезет, а нахуй.

А с хуя свалится.

Ференс рассмеялся. Веселье вскипало в нём, как то самое долбаное шампанское. Он придвинулся ближе к столу, вместе со стулом — ножки скрипнули по полу. эйфория обнимала, как мягкое покрывало, теперь не его одного, а двоих.

Если бы меня заперли, кто бы поливал смородину? — убеждённо сообщил Ференс. — Она бы засохла. Ты представляешь, как страшно смородиновому кусту, когда его не поливают? Ты не думал. А ты попробуй. Будь кустом. Представь — ты охуенный куст смородины. С красивыми зелёными листьями, уже весь в красных ягодах. А воды — хуй. И ты не можешь позвать на помощь, потому что ты куст. И сам сходить за водой не можешь, потому что ты долбаный куст. Единственное, что ты можешь, это надеяться, что пойдёт дождь, и отращивать корни поглубже, на удачу, вдруг получится докопаться до воды. А хозяина всё нет и нет. Ты несчастный смородиновый куст, и твои ссохшиеся ягоды склюют сороки. Страшно? Пиздец как жутко. Так какого хуя ты куст, если ты человек? Не веди себя, как куст.

Он очень хотел убедить Яна, что быть кустом, если можешь быть человеком, это пиздец какое тупое решение.

Отредактировано Ференс Мэл (2017-06-05 01:18:06)

+1

10

Вот так. Всё правильно. Он умрёт.
Все умрут.
Почему-то Яна от полученного устного подтверждения затопило ужасное облегчение. Определённость и неизбежность его не пугали. Нет смысла нервничать, если всё уже решено, не так ли? Улыбка его стала шире.
- Приятно познакомиться, мистер Ференс.
Что-то бурлило под кожей, вздувалось пузырями, как кипящее на огне варево. Ян прикрыл глаза, чувствуя, что вот-вот распрямится пружина, а внутри взорвётся всё едкое, гнойное, отравляющее - всё то, что сдерживало его и подавляло всё это время. И когда он взглянул на Ференса, тот уже направлял на него палец, как пистолет, и отчего-то показалось, что целится он в него вполне всерьёз.
Выстрел, во всяком случае, Ян ощутил так явно, будто Ференс и правда стрелял из настоящего оружия.

Он шумно, медленно выдохнул, распахнув глаза в изумлении. Внезапной, оглушительной по своей силе волной по телу прокатилось неожиданное... тепло. Его словно окутало вдруг невидимым, но физически ощутимым нежным сиянием, и резко стало лучше. Стало хорошо.
Его тело расслабилось как-то само собой: рука обессиленно соскользнула со стакана, перестав сдавливать стекло. Мышцы, которые, казалось, уже два месяца как пребывали в перманентном напряжении, наконец-то распрямлялись. Ян откинулся на спинку стула, запрокинув голову, приоткрыл рот, глубоко дыша, и некоторое время просто молча наслаждался непривычными ощущениями. Мир вокруг расцветал пятнами алого, белого и золотого. Его перестало трясти.
Ференс смеялся, и Яну понравился этот звук. Ему тоже было весело. Ему хотелось... что-нибудь сделать. Как-нибудь выразить это невероятное блаженство, которое на него нахлынуло.
- Это вы сделали? - спросил он, расфокусированно глядя через стол на собеседника. - Мне так... так... Спасибо вам. В любом случае.
Конечно, Ференс ничего, вроде бы, и не делал. Но он же "выстрелил" в него, так? И его слова - сразу перед этим "выстрелом". Ян готов был принять это на веру. Он всё готов был принять на веру сейчас: возможности и вероятности разворачивались вокруг него в танце из невидимых глазу солнечных зайчиков.
Он слышал, как Ференс начал говорить что-то про кусты и смородину - но не слушал. Его очаровывал звук этого голоса. И звук его сердца, отбивающего ритм какой-то неизвестной мелодии: низкие, глубокие ноты выстраивались вокруг этого изначального ритма, и в голове Яна - медленно, торжественно, плавно - поднималась из глубин музыка.
Слышал ли её Ференс?
Почти загипнотизированный этой гармонией, Ян прислушался: их сердца бились почти одинаково быстро. Почти - недостаточно: он протянул руку - и синхронизировал их пульс усилием мысли. Теперь ритм был один на двоих. Теперь они были связаны. Так-то лучше.
- У вас есть смородиновый куст?
Во внезапном порыве вдохновения он поднялся из-за стола - чуть пошатнулся из-за резкого движения, но тут же звонко, заливисто рассмеялся, широко всплеснув руками, будто дирижировал невидимым оркестром. Чувствовал он себя просто восхитительно. Ему сказали сидеть, а он встал! Вот так! Настоящая анархия! Он больше не будет слушаться! Сегодня, в его последний вечер, он будет делать то, что ему захочется!
Нечего терять, билось в его голове, нечего терять.
Проткнутая иглой вена у Ференса на сгибе локтя чуть набухла - и из места прокола начала сочиться кровь. Пальцы Яна двигались в воздухе словно бы без его на то воли: на руке Ференса тонкие алые линии складывались в удивительно реалистичное изображение человеческого черепа.
- Зачем кому-то вас запирать? - он пошатнулся снова, однако успел ухватиться за стол. В голове всё откровенно плыло и смешивалось в одну кучу. - Нет... нет. Никого не нужно запирать. Это неправильно. Так нельзя. Я не хочу, чтобы меня запирали... я хочу умереть свободным.
И только сказав это, Ян понял: это правда. Он чувствовал себя так хорошо сейчас! Сейчас, перед самым концом, когда ему не нужно было думать ни о чём больше, не нужно было бояться или тревожиться. Сейчас, когда у него не было ничего - и одновременно было всё, чего он желал. Он хотел музыки. Он хотел лёгкости. Он хотел - счастья.
Он хотел кого-то, с кем мог бы разделить это мгновение.
Ян лихорадочно схватил злосчастный стакан со стола, бросил его себе под ноги и, вновь одурманенно рассмеявшись, крикнул в потолок:
- Я хочу умереть свободным!

Вот так всё кончится. Здесь, сегодня. С этим человеком, которого послала ему Судьба. Его палачом будет мистер Ференс, о котором он знает только то, что тот увлекается наркотиками, любит смородину (вероятно) и молоко. Не так уж плохо.
Двигаясь, как во сне, Ян наклонился. Подобрал самый крупный осколок - боль в ладони мгновенно напомнила опять о том вечере. Тогда его руки тоже кротовоточили - он вооружился стеклом ради Вэла. А сегодня... он ещё не знал, что собирается сделать сегодня. Почти бессознательно он сжал ладонь в кулак, и мелкие капли крови воспарили вокруг его руки, как астероидный пояс вокруг планеты. Из этих каплей соткался танцующий по его воле прозрачный цветок с крупными лепестками - точно как тот, который он поместил когда-то вместо лица для своей скульптуры Смерти.
Затем он обогнул стол, чтобы встать рядом с Ференсом. Сегодня,только сегодня из всех дней, всё дозволено. Так он решил. И протянул свободную от цветка руку, чтобы робко коснуться кончиками пальцев его лица. Так давно он не решался до кого-то дотронуться!
- Вы слышите музыку? - спросил он, улыбаясь, и осознал: слёзы закончились. Щёки всё ещё были влажными, но, по крайней мере, он действительно прекратил плакать. - Бам, бам, бам... Громко. Замечательно. Хотите, я полью ваш куст? Просто покажите, где он. Я хочу что-нибудь для вас сделать. Только скажите. Я вас отблагодарю. Наши сердца сейчас бьются синхронно, вы чувствуете? Тут, - пальцы перепорхнули на грудь мужчины, для чего Яну пришлось слегка наклониться. - Бам. Бам. Бам. Скажите мне, что я вам нужен. Солгите. Я хочу, чтобы кто-нибудь мне это сказал: что я нужен. Напоследок. И я сделаю всё, что захотите. Это было бы прекрасным завершением, разве нет?
И тут он заметил боковым зрением то, что привлекло его внимание. Ян повернулся к кухонной раковине - и положил подобранный им осколок обратно на стол, как будто потеряв к нему интерес. Цветок вокруг его руки тоже исчез, оставив только красные разводы на белой коже.
- Мистер Ференс, - произнёс он едва уловимо изменившимся тоном - тихо, восторженно и опасно. - Хотите, я сделаю вам подарок?
В раковине лежал нож. Холодная сталь - куда как лучше небрежного осколка стекла.

Отредактировано Ян Венстра (2017-06-07 02:30:12)

+1

11

Даже несмотря на первую волну кайфа, которая всегда несёт с собой эйфорию, Ференс помнил, на кой  хрен вообще поволок с собой это одновременно смеющееся и плачущее создание. Мальчишка хотел нырнуть в мир наркотиков. Чёрт возьми, Ференс Милосердный — это не тот титул, на который он претендовал, но получалось именно так! На тебе, мальчик, кайфа полной ложкой, и ты даже не подсядешь на наркоту, и тебя даже не выебут в антисанитарных условиях какие-то незнакомые утырки. Ференс Милосердный. Ебануться можно.

— У меня есть смородиновый куст, — с гордостью сообщил Ференс.

Он без особого удивления смотрел на удивительные кренделя, которые выписывала на его руке капелька крови. И не такое видел. Он мог бы порассказать такое, что рисунок черепа собственной кровью, возникший как по волшебству, покажется рождественской сказкой. Чего стоит палка копчёной колбасы, которая с адскими криками сама от себя отрезала ровные тонкие кусочки. После этого Ференс не смог съесть бутерброд — заливался слезами каждый раз, как пытался откусить от него. Он похоронил беднягу в саду, как раз недалеко от смородинового куста. Колбаса, которая так по-самурайски покончила с собой, имела право на достойное погребение.

Ян смеялся. Смех удивительно преображает людей, даже если они сатанински хохочут. По крайней мере, у него порозовели щёки, и Ян перестал напоминать жертву вампира-извращенца.

— Ты теряешь кровь, — сообщил Ференс, наблюдая хороводящие капли. — Придётся восполнять. Дурака кусок. Ты нихрена не понимаешь. Да перестань ты гасать по кухне, на тебя недобро смотрит чайник. Не беси его, от угрюмый чувак и часто кипятится. Все умирают свободными, Ян. Все. Даже если человека закрыть в камеру-одиночку, умирает он всё равно свободным. Я тебе потом объясню. Когда выветрится. Если захочешь. И покажу. Просто запиши где-то — смерть никому не отнять. Эта подружка вообще верная, как самая лучшая в мире жена, заказанная по каталогу из Икеа.

Он щурился, глядя на Яна, пока тот совершал странное священнодействие — трогал его лицо. Наверное, мальчишке это очень надо. Пальцы холодные. Пахнет смешно. есть запахи сладкие, острые, горькие, а этот — смешной. Как будто молекулы запаха были похожи на яркие смайлы.

— Не трогай мой куст. Он спит. На улице октябрь, куст хорошо поработал, я укрыл его на зиму, и он готовится ко сну. Если его сейчас полить, он проснётся, а зимой умрёт. Если мой куст умрёт, я посажу тебя вместо него, и заставлю отращивать ягоды. Не знаю, как ты это сделаешь, но мы что-нибудь придумаем. Хотя — ты понятия не имеешь, что такое ягоды. Ты белый, — он снова засмеялся. — Дурака кусок. Был бы ты мне нахрен не нужен, я бы оставил тебя там, где ты собирал неприятности на свою тощую жопу. А так — не дождёшься, я врать на пустом месте не приучен. Мне сан не позволяет, и этот, как его... устав. Вот. Поэтому — да, ты мне нужен. И не только мне. Вот ему тоже нужен.

Ференс показал в сторону окна, за которым рос куст смородины. Отсюда его было не видно, но нельзя игнорировать смородиновый куст, иначе куст жестоко отомстит.

— Хочу, — Ференс решительно встал, пока Ян со странным выражением лица прикидывал, стоит ли ему мыть посуду. Да в принципе, хуй с ним, пусть помоет. Может он аккуратист. Нельзя был таким белым, и при этом — засранцем.

— Но сначала ты должен понять, о чём речь. Потом помоешь.

Ференс открыл холодильник и достал оттуда банку. Отстегнул зажимы, которые удерживали стеклянную крышку, поискал ложку, не нашёл, и решил, что ложки наверняка попрятались. Они вообще были трепетными, эти ложки. Стеснялись посторонних и прятались по углам. Иногда ему казалось, что ложки шуршат где-то в подполе. Это были не мыши. Что делать мышам в его доме? А чайных ложек пропало немеряно — это всё они... шустрая беготня чайных ложек под полом доводила его подчас до бешенства, но эту проблему было не решить — коты не охотятся на чайные ложки, и яд на них не действует.

— Пробуй, — Ференс торжественно зачерпнул из банки пальцами и протянул Яну кусок густого крепкого желе из красной смородины. Оно подрагивало на пальцах, как подтаявший рубин. — Ты вообще нихрена не знаешь о том, как нужно. Ешь. А то сейчас упадёт потолок.

Он не шутил — потолок действительно просел. Это было видно. Потолок иногда пытался прихлопнуть всё в этом доме, но стены, эти героические чуваки, всегда его удерживали. У стен был свой резон. Говорят, дома и стены помогают. В Ференса были очень отзывчивые стены, свои в доску. Они покорно принимали удары головой во время ломки.

— Да ешь, вот мучение! — и он сунул в рот Яна это смородиновое желе. Прозрачное. Ароматное. Ярко-красное. Губы у Яна после этого стали напоминать нечто более живое, чем кривящиеся бледные полоски.

+2

12

Тёплые, ласковые волны уносили Яна. Он чуть покачивался, перекатываясь с пятки на носок: музыка плыла вокруг и окутывала его рокотом морского прибоя. Он видел море - всего однажды, ещё в детстве, когда у мамы был один из её хороших периодов. Лучшее время в его жизни. Море было просто замечательным.
И теперь оно вернулось к нему, и он почти ощущал ветер и солёные брызги на своём лице. Только на этот раз не было солнца, от которого его белая кожа шла болезненными красными пятнами ожогов.
- Простите, мистер Чайник! - он со смехом повернулся к указанному предмету, едва удерживая равновесие. - Не сердитесь! Я обещаю, это ненадолго!
Ференс говорил о потере крови - но Ян не понимал, почему это важно. "Придётся восполнять"? Зачем? Зачем мёртвому - кровь? Нет, нет, напротив: он должен освободить её. Не он один был заперт - в этой клетке, в этой жизни. Кровь будет петь, и сегодня она споёт ему лучшую свою песню.
А Ференс был добрый. Добрый, и щедрый, и заботливый, и у него в самом деле был куст. Наверное, этому кусту очень повезло, что его сон бережёт такой человек. Хороший человек: пусть мистер Ференс и называл его дураком, но это ведь не со зла. Это потому, что мистер Ференс был честный и не любил лгать.

"Ты мне нужен".
Вот так просто. Взял и сказал - и даже честно? И даже не соврал? Ах! Ян вздрогнул от удовольствия. Его переполняло счастье - и горячая, искренняя благодарность. Он чувствовал себя ребёнком, получившим незаслуженный, но такой желанный подарок.
А вдруг мистер Ференс передумает сейчас, и заберёт слова обратно?
Нет! Нет, Ян не отдаст, ни за что не отдаст. Он взглянул в окно, следуя за рукой Ференса, однако увидел только хищную темноту снаружи, наблюдавшую за ними сотней жадных, чёрных, голодных глаз. Темнота, наверное, хотела отобрать у него эти слова, эту музыку - Ян потряс головой, пьяно улыбаясь, зажмурился: не отдаст, не отдаст, он не отдаст ей, не отдаст никому. Вот они, слова, уже произнесены, и он спрячет их глубоко-глубоко в памяти, там, где никто не найдёт.
Он открыл глаза, услышав это требовательное "хочу", и приоткрыл рот - лицо его выражало чистейший восторг. Мистер Ференс согласился на подарок. Сердце - оба сердца, раз уж налаженная Яном синхронность так никуда и не делась - пропустило удар в предвкушении. Наконец-то он сможет выразить свою признательность!

Однако прежде, чем он успел броситься к раковине, Ференс сказал, что он должен что-то понять. И что-то помыть. Потом. Только когда это - "потом"? Ведь не будет никакого "потом", разве нет?..
Волны продолжали качать его, как младенца. Красные, солёные волны. Желе в банке тоже было красным, как волны, только сладким: Ян отвлёкся на то, чтобы посмотреть на потолок (тот казался каким-то космически далёким и почти бумажным, а вот обрушиваться им на головы, похоже, как раз не спешил) - и желе внезапно оказалось у него во рту. Он распробовал. Улыбнулся, облизывая губы.
- Вкусно...
Красное море и красное желе. Он подумал: кровь. Кровь смородинового куста. И рассмеялся снова, едва не подавившись.
- Кровь смородины, - сказал он вслух, всё ещё смеясь, и взмахнул руками, ощущая себя совершенно невесомым. Он парил. Он летел. Он плавал.
Он чуть не упал, почти потеряв равновесие - и ещё один порыв искрой вспыхнул внутри. Так что вместо того, чтобы поддаться гравитации, которая тянула его к земле (хотя, вероятнее всего, столу, стоящему прямо за ним), он поддался другой непонятной силе - и притянулся к Ференсу.
Заключил его в объятия - и замер, поражённый собственной смелостью. Вот насколько он безобразен сегодня. Вот насколько он дерзкий!
И всё же, всё же: он украдкой вдохнул чужой запах, позволил ощущению человеческого тепла осесть на его руках, прежде чем отстраниться. Он так скучал по объятиям. По самой возможности кого-то обнять.

Он больше не чувствовал себя усталым. Наоборот: он казался себе могущественным, как никогда раньше.
- Пусть падает, - прошептал он, заглядывая Ференсу в глаза. - Пусть потолок падает, пусть падает всё! Пусть рушится. Я вас защищу. Я смогу. Вы будете жить! Вы же добрый волшебник. Волшебники не умирают очень долго, и у вас ещё нет бороды, чтобы быть старым... А теперь - подарок! Я вам покажу, мистер Ференс. Я тоже немного волшебник. Я вам покажу.
Хихикая, он подошёл к раковине и на автомате быстро сполоснул нож. Взял его правой рукой, выпачканной в желе, - он вытер ей рот чуть раньше, - и вытянул перед собой левую, ладонью вверх. Одним движением закатал рукав водолазки. Глаза его сияли.
- Это будет картина, - сообщил он, поднося лезвие ножа к запястью - туда, где под тонким слоем кожи билась синяя жилка. Глядя на свою руку, он видел изменившимся зрением вену, точно зная, где нужно резать. Вертикально, конечно - горизонтальные порезы здесь выглядели бы жалко. Нет: он отдаст всё, как полагается. - Вам понравится. Вам непременно понравится...
Его охватило радостное нетерпение. Он уже знал, что нарисует: картина стояла перед мысленным взором, как живая. Там будет птица... да, птица, расправившая крылья. И там будет красная луна. И красное море. И звёзды - если он останется в сознании достаточно долго.
Мистеру Ференсу даже не придётся ничего делать. Он всё сделает сам. Всё. Музыка, которая гремела вокруг, была "Одой к радости".
Лезвие надавило на кожу.

Отредактировано Ян Венстра (2017-06-13 02:53:33)

0

13

Только это не поможет
Тем, кто любит рисовать.
©Агата Кристи

Что сделал бы нормальный человек в здравом уме, если бы перед ним мальчишка деловито вскрывал вену? Надо отметить, по науке вскрывал, ювелирно точным движением. Так вот нормальный человек смазал бы мальчишке по роже, отнял бы нож, забинтовал бы руку и отправил бы его в больницу. А там добрые мясистые дяди в мятых белых халатах обрядили бы мальчишку в смирительную рубашку и поселили бы в комнатке с мягкими стенами. Финита.

Проблема гуманизма заключалась в том, что нормальные люди отсутствовали, а здравый ум в этом доме появлялся, кажется, два раза всего: первый раз когда с Ференсом приехала нервная женщина-риэлтор, второй раз — когда за Стилом и Дитрихом появился лесник Ларс и всех выгнал. Вот, собственно, и всё. Видимо, дом был проклят. Все, кто в него попадали, сходили с ума скоропостижно и основательно. Риэлторша убереглась лишь потому, что бывала тут крайне редко, а Ларсу было не положено сходить с ума согласно щтатному расписанию — сумасшедших не берут в СБ.

Пообнимав бледного, как снятое молоко, Яна, Ференс поймал ритм обратного кайфа и занялся самым увлекательным действом в мире всех псидиктаторов, если они вообще существуют ещё где-то в обозримом мире. Ощущение кайфа и надколотой реальности металось между Яном и Ференсом, долбая по нервам. Даже самая маленькая доза превращалась в полноценную, если её пускать вот так в манере тенниса — отдать, принять отражённый кайф, сплюсовать со своим, отдать, взять следующую более сильную волну — как будто ещё раз ширнулся — снова отдать, поймать, отдать, поймать, отдать, поймать, отдать...

— Послушай, равиолька со сливочным сыром, — проникновенно заговорил Ференс, — ты меня повремени защищать, этот дом — это мой дом, я сам его защищаю. И всё, что в нём. И всех, кто в нём. С недавних пор я сюда пускаю только тех, кто мне действительно нужен. Иногда их приходится затаскивать силой. Вот в начале осени мне дозарезу был нужен олень, но эта тупая скотина испуганно орала и отказывалась подниматься на крыльцо. Потом, правда, оказалось, что это не олень... он бы подал на меня в суд, но это удалось замять.

Ференс сел на край стола, увлечённо жонглируя кайфом.

Весь дом нежился под лучами яркого полуночного солнца, по стенам шла лёгкая рябь. А теперь будет картина. Ох, что это будет за картина, и ведь непременно понравится!

— Обожаю картины. Обожаю. Обожаю. О-божаю. О боже. Слова коварны, в них прячутся совсем другие смыслы, выглядывают между буквами и смеются. За них раньше сжигали на кострах.

Кажется, это сказал не Ференс. Хотя вроде его горлом и ртом.

— Ну хорошо! — он довольно хлопнул ладонью по столешнице, стол испуганно присел и загарцевал на месте. — Тпрууу... картине нужен холст, или я нихрена не понимаю в искусстве! Давай искать холст! Грунтовать! Но у меня нет грунтовки. Хотя похеру, главное — грунтовать, а грунтовку купим потом.

Потом Ференс почему-то оказался за спиной Яна, он уже обнимал его, положив подбородок на плечо. В кухонном окне, погашенном испуганной ночной темнотой, отражался двухголовый четверорукий Ян и улыбался в два рта.

События приобрели кадрированную рваность, кайф танцевал разнузданный канкан по кухне, притоптывал и щеголял, смотрел томными глазами. Всё покачивалось и плыло, посуда испуганно жалась к раковине, чашки перешёптывались и клялись, что больше никогда. По краю стола ветвились оленьи рога, он рвался в лес.

— Нарисуй красиво, равиолька.

Отредактировано Ференс Мэл (2017-07-03 23:14:18)

+1

14

Море танцевало, море пело, накрывая весь мир, и растворяло в себе бесследно всё остальное. И ничего больше не было: ни прошлого, ни будущего. Только тёплые красные волны, в которых он тонул без остатка, и ветер, ураганный ветер, едва не сбивающий его с ног... Он подумал было - как ветер может быть под водой? Но мысли разлетались в голове счастливыми брызгами, прозрачными бабочками-однодневками разбивались об утёс, на краю которого он стоял, и он всё смеялся, смеялся, смеялся, сам толком не зная, почему: веселье бурлило в нём, расцветало мыльными пузырями и лопалось, растекалось по жилам горячей карамелью. Ференс был смешной. Ян понимал не всё из того, что "добрый волшебник" Ференс ему говорил, но этого и не требовалось: ему было смешно, ему было хорошо, и прямо сейчас он ни за что на свете бы не поверил бы, что всего каких-то четверть часа (века? тысячелетия?) назад мог этого человека бояться.
Не было больше времени, не было больше пространства. Реальность распадалась на кусочки и тонула вместе с ним, под звуки этого голоса, и острое, ни с чем не сравнимое блаженство росло и ширилось внутри, и впору было бы волноваться, что он не выдержит, тоже лопнет, как пузырь, и разобьётся о ту же скалу, снесённый штормом из безграничной, чистой радости, его окрылявшей; но он не волновался, потому что - всё было так правильно. В этом единственном моменте, когда Ференс обнял его со спины (сам! Сам обнял! Неужели люди так всё время делают? Неужели так бывает?), было заключено столько силы, что потеряли значения все известные Яну законы.
Он не был одинок - и никогда больше не будет. Он был един со всем миром, со всей Вселенной, он чувствовал каждое бьющееся и бившееся когда-либо сердце, он знал имена всех существовавших звёзд. Он был в каплях дождя и в проклёвывающихся весенних листьях. Он растворялся в воздухе и стелился по земле. Он был жив, жив, как никогда раньше, жив и свободен, и он был абсолютно вечен. Он был бессмертен.
Ничто не могло навредить ему, ничто не могло причинить ему боль. Больше нет. Он был морем, и море было им, и всё в этом необъятном космосе было взаимосвязано, всё было соединено между собой - одной огромной, гигантской, бесконечной кровеносной системой, пульсировавшей в одном ритме.

Даже странно, что в этот момент абсолютной ясности и прозрения его рука, сжимающая нож, почему-то так и норовила уйти куда-то в сторону, словно он был пьян. Рука хотела улететь от него в дальние дали, вместе с ножом, воспарить куда-то к звёздному небу - и исчезнуть. Пришлось сказать ей, что ещё рано. Ведь прекрасный, добрый мистер Ференс хотел картину! Нельзя оставлять его без подарка!
Рука послушалась, кажется: алый зигзаг, получившийся в результате соскользнувшего после первой попытки лезвия, наконец выпрямился. Ян откинул голову Ференсу на плечо, наслаждаясь этой поддержкой, этим теплом, которое не давало ему упасть. Медленным, точным движением он провёл ножом по предплечью вверх до локтя, распарывая тонкую вену: птицы, томившиеся в закрытом тоннеле под землёй, с криками радости выпорхнули на солнечный свет.
- Я люблю вас, - сказал на выдохе, наблюдая за тем, как всё больше и больше багряных птиц, сверкая и щебеча, сплошным потоком вливаются в белое небо над головой. - Я люблю вас, и я люблю этот мир, и я люблю, так люблю всё на свете...
Картина складывалась беспорядочными, хаотическими пятнами - на стенах, на потолке, куда случайно падал его блуждающий по кухне взгляд. Множество птиц складывались в одну большую, как он и хотел. Чувствуя, как накатывает изумительная приятная слабость, оседая у Ференса в объятиях, Ян вычерчивал своему творению перья, крылья, хвост, раскрытый в беззвучной песне рот. Вычерчивал пятна на предполагаемой полной луне и фигурные гребни у волн. Острые края звёзд и лунную дорожку на воде. Всё то, что он видел мысленным взором, всё то, что хотел воплотить, что ощущал в себе так долго, всё то, что хотел в последний раз сказать.
Его держали. Его любили. Всё было хорошо, и отныне - всегда будет. Он знал.
Нож выпал из пальцев, прозвенев металлом об пол, как звенит бодрый колокол в соборе. Ускользающим сознанием Ян наносил на получившуюся картину последние штрихи.

+1

15

А потом началась фантасмагория любви. Ну а как иначе назвать? Ради чего вообще нужна наркота? Только ради любви. Если её неоткуда взять, её начинаешь додавать себе сам, и додаёшь, и додаёшь, аж пока додавалка не сломается. А тут, понимаешь, встретились два одиночества, а костру продаваться не хочется, вот и весь разговор. Ян принялся рисовать. С размахом, как настоящий художник. Ференс, кажется, аплодировал, кричал «браво» и клялся, что купит ему бархатный берет и бант на шею, чтобы никто больше ни за что на свете не усомнился, что перед ними настоящий художник.

Багряные птицы метались по дому, радостно жрали ярко-кровавую смородину, куст бегал под окнами, заламывая ветки. Стены крутились вокруг так, как будто обоих, и Ференса, и Яна, мотыляло в огромном миксере. Такого полёта души у Ференса давно не было. Собственно, поэтому в компании ширяться и интереснее. Наконец, Ян растаял, как дорогое мороженое, и хлопьями опал на пол, а Ференс принялся его собирать чайной ложкой в огромную мягкую креманку, которая жеманилась и лепетала, что ещё только ложечку, и всё, что слишком калорийно, что она больше не может.

Ференс очнулся поздно утром с острым ощущением, что накануне конкретно передознулся. Оставалось выяснить, насколько он живой, и что он успел натворить.Не открывая глаза, он сначала осторожно потрогал языком зубы. Зубы были на месте. Губы тоже были на месте. Это уже немало. Руки сжимали что-то приятное, гладкое и живое. Вернее, кого-то. Этот кто-то ровно дышал и, кажется, спал. Ференс на пробу открыл один глаз. Потом второй. потом нахуй закрыл оба и попытался снова уснуть. Не получилось, пришлось заниматься ревизией окружающего мира.

Итак, он лежал в спальне, на кровати. Голый. В объятиях — такое же голое тело. Очень белое, в красных потёках. На прикроватной тумбочке лежала распотрошенная аптечка, разорённая коробка с шовным материалом. Зачем? Ага, у белого тела была старательно перевязана рука. Причём намотано было такое количество ткани, что Ференс кисло улыбнулся. Он полез под повязку, с трудом докопался до кожи, выяснил, что рука у соседа по койке толково зашита и забинтована. Только поверх бинта почему-то лежала странная конструкция: засунутый в презерватив бутерброд с колбасой, придавленный чайной ложкой. Презерватив был так же старательно и крепко пришит к бинту. Хирургическим швом. Поверх приклеен пластырем крест-накрест. Бинт в свою очередь был пришит к простыне и почему-то к краю одеяла. Часть простыни была намотана на руку и пришита к пружинному матрасу, на котором они дуэтом спали. Ах да, под рукой у пострадавшего была примотана лопатка, которой переворачивают на сковородки стейки, половина французского багета и плоская бутылка с шампунем. Зачем? А вот хуй его знает.

В остальном ран было не замечено, гениталии у обоих были на месте. Вокруг кровати почему-то валялось немыслимое количество презервативов, наполненных чем-то ярко-красным. На полу сбоку стояла пустая банка из-под смородинового желе, из неё печально торчал градусник. Зачем ему было среди ночи раскладывать желе в презервативы, а потом на одинаковом расстоянии раскладывать вокруг кровати — Ференс понятия не имел. Он присмотрелся, переполз на край кровати и посмотрел на гондоны сверху. Вот теперь понятнее — он выкладывал из презервативов птицу. Большую красную птицу. У птицы были безумно вытаращены глаза, выложенные из осколков чайной чашки, а клюв кривился в глумливой ухмылке. Латексные презервативные перья как бы символизировали свистящий в них вольный ветер.

А ему ещё говорили, что он нихуя не рубит в искусстве! Оставалось только выяснить, кто этот охуенный художник, всё-таки сам Ференс или Ян? О, Ян!

— Ян, проснись, — Ференс похлопал его по заднице, сунув руку под одеяло. Потом заглянул туда. По крайней мере, под одеялом никакие инсталляции не прятались. С него бы сталось напихать ему в зад зелёного горошка и провозгласить богиней плодородия, мечущей икру.

Он на всякий случай проверил его пульс, дыхание, убедился, что всё в порядке, и понял, что сам сейчас моментально умрёт от жажды, если не попьёт. Что же, на этот случай рядом с кроватью дежурил пак пластиковых бутылок. Ференс нашёл полную, скрутил пробку и начал шумно глотать воду, фыркая и отдуваясь.

— Ян, просыпайся. Просыпайся, чудо! Посмотри, какой мы тут хуйни на пару наворотили!

+2

16

Давно у него не было таких странных пробуждений.
Даже тогда, когда он очнулся в луже крови собственного отчима, прижимаясь к его остывшему трупу в тщетных поисках тепла, а по квартире ходили озадаченные полицейские. И даже когда он проснулся после пожара в городе, привязанный к стулу в подвале человека, которого его Огненное Божество окрестило накануне Сатаной, от потока ледяной воды из шланга, направленной в лицо. Нет: даже тогда всё казалось куда как менее необычным.
Всё тело ломило от слабости: в висках стучало, губы пересохли, и знакомый холод облеплял тело - потеря крови и использование способности ожидаемо затребовали своё в качестве последствий. Это он знал. В этом всё было привычно - включая глухую пульсирующую боль в левой руке, когда он попробовал ей пошевелить.
Но вот всё остальное... всё остальное было в новинку.

Голос звал его по имени. Ян не хотел просыпаться, не хотел уходить из чудесного сна, о котором он уже мало что помнил, кроме общего ощущения круговерти безумия вокруг и того, как хорошо ему было. Но голос звал, и Ян разлепил глаза: голос тоже был там, в этом волшебном сне, а значит, не таил в себе угрозы. Некоторое время ушло у него на то, чтобы соотнести сон с реальностью: Ференс, вспомнил он, добрый волшебник...
Что из его воспоминаний случилось в действительности, а что - только в его воображении? Ян не знал. Честно говоря, и не особенно хотел знать. Какая разница, если он был счастлив?
Но он ужасно, о, так ужасно себя вёл. Ещё до того, как мир взорвался багряными красками и закрутил его в танце. Он парил, он летел, и он... ох. Должно быть, безобразное было зрелище.
Теперь Яну было немного жаль, что утро всё-таки наступило. В голове был туман, и в этом тумане лениво ворочались мысли - но того ощущения полёта, которое несло его вчера, больше не было. Сказка закончилась.
- Простите, - проговорил он сипло, медленно моргнув. Плотнее закутался в одеяло, насколько мог - левая рука казалась несоразмерно тяжёлой, и повязка на ней явно содержала что-то лишнее. Он не мог пока сказать наверняка, что именно, а потому решил этой рукой пока не двигать. Во избежание. - Простите, что вам пришлось смотреть на это всё вчера... извините за моё поведение.
Почему на них обоих не было одежды? Эту часть ночи он не помнил совсем: сплошное белое пятно расплывалось в его памяти после того, как он вскрыл себе вену. Они... они с Ференсом?..
Тепло тела Ференса быстро испарялось с его кожи. Ян подтянул свободной от повязки рукой одеяло до самого носа - снаружи остались одни только сонные красные глаза и растрёпанная белая макушка. Он притянул колени к груди.
- Мне, наверное, стоит уйти? Если хотите.
Но сам он уходить не хотел. Ему было уютно: в кои-то веки он ощущал себя в безопасности. Однако если мистер Ференс решит, что и так достаточно с ним возился... это более чем вероятно, но всё же, всё же...
- Можно мне воды, пожалуйста?

Отредактировано Ян Венстра (2017-07-28 02:31:48)

0

17

Равиолька очнулась и ожидаемо понесла бред. Это ничего, это остаточное явление вчерашнего нервотрёпного кайфа, и не в такой штопор срывались, и не такие крепкие. Ференс послушал этот виноватый лепет на лужайке, добрался до физиономии своего протеже, изучил состояние его бледной мордахи. Оттянул ему нижнее вело, изучая и цвет белка, и оттенок слизистой. Бледновата была слизистая, всё-таки видимо вчера он много крови потерял. Что-то такое мутно плавало в памяти.

— Да успокойся, что ты там вчера мог сделать? Почудил слегка, и только. Держи... А, у тебя же рука.

Ференс легко приподнял этот одеяльный кокон с человеческим лицом, поднёс к губам горлышко бутылки с водой, принялся вливать в рот. Достаточно аккуратно, в конце-то концов, он не только надзиратель, он ещё местами и человек. Кстати, и губы бледные. Даже синеватые. Интересно, сколько конкретно мальчишка вчера потерял крови?

— Валяйся себе, я ещё сам не вполне понимаю, что тут было. Отлёживай бока. Всё равно ты к матрасу пришит. Я правда не понял, зачем, но если пришит, значит так надо.

Даже если Ян собирался возражать, Ференс не собирался его слушать. Тут бы разобраться, цел ли дом. Так что он непреклонно причалил равиольку обратно на подушку, задумчиво почесал бедро и пошёл исследовать дом. Ян мог услышать невнятное восклицание одновременно с грохотом, и сразу крик:

— Всё нормально, не вставай!

Ференс элементарно поскользнулся на кухне и грохнулся в довольно ощутимую лужу крови. Ну как лужу... Он критически рассматривал пол. Вообще-то вполне себе лужу, блядь!!!

— Мы что, убили кого-то? — пробормотал Ференс и высунулся в окно. Холодный осенний ветер тут же принялся щипать его за бока. Смородиновый куст был на месте. Правда, под ним были плиткой уложены бутерброды с колбасой и стояла чашка с уже остывшим кофе. Поверх кофе схватился лёгкий осенний ледок. Но это так, детали.

Кухня была похожа на ожившую мечту маньяка, это было ещё отмывать и отмывать. Ференс пожал плечами и вернулся в спальню.

— Мы с тобой всю кухню кровищей уделали. Так что лежи. А я в душ пока, потом посмотрю, что у тебя с рукой. Я вообще после дозы обычно быстрее в норму прихожу, но это годы тренировок, иногда дают сбои... или дурь палёная, или я не знаю.

Чувствовал он себя, откровенно говоря, дерьмово. Просто это было привычно. По утрам после дури никто хорошо себя не чувствует, поэтому планка нормы у Ференса плавала где-то ниже плинтуса. Это было абсолютно нормально, чувствовать себя дерьмово, поэтому не лишало ни любознательности, ни способности относительно логично мыслить. На обеспечение жизнеспособности хватало.

На этой позитивной ноте Ференс всё-таки привёл себя в относительный порядок, нашарил какие-то штаны и майку, с горем-пополам оделся и вернулся в спальню.

— Слушай, а ты не помнишь, зачем я тебе вот это всё к руке примотал?

+2

18

Инспекцию собственного лица Ян вытерпел молча, без единого возражения. Даже если бы у него были силы двигаться, он бы вряд ли отдёрнулся от этих прикосновений: мистеру Ференсу он доверял. Как не доверять, после вчерашнего? И они проснулись в одной постели - повод ничем не хуже других. Независимо от того, было ли между ними в этой постели что-то, кроме попыток согреться и уснуть.
А к слову... Глотая воду, которую Ференс заботливо поднёс к его губам, Ян вдруг понял: этой ночью он, кажется, чуть ли не впервые за минувшие два месяца нормально спал. Без кошмаров, без пробуждений среди ночи от боли в сердце или от приступа беспричинной тревоги, без зыбкого марева бреда, в которое он проваливался обыкновенно, как в болото, и застревал там, между явью и сном, не в силах нырнуть в забвение глубже, но и не в силах из него вынырнуть. Просто спал, как почти нормальный человек, получая такой необходимый ему целительный отдых - и неважно, что причиной этому послужило падение в обморок от кровопотери.
Неужели теперь каждый раз, когда ему понадобится уснуть вот так надёжно, придётся ходить в сомнительные заведения и надеяться, что кто-нибудь вроде доброго мистера Ференса устроит ему такой вот неожиданный выходной? Вряд ли ему повезёт со знакомством ещё раз.
Так что разрешение продолжать "валяться" для Яна было настоящим облегчением. По правде говоря, он не был до конца уверен, сможет ли вообще встать и дойти самостоятельно до дома Пауля, если бы Ференс вдруг настоял на его немедленном уходе, и он был рад, что не пришлось этого проверять. Он был рад - эгоистично, абсурдно рад - что ему не нужно было пока ни вставать (голову отрывать от подушки совершенно не хотелось, как, впрочем, и расставаться с одеялом), ни покидать эту постель, уютную и тёплую, несмотря на некоторые неудобства касательно пришитой к простыни руки.
- Хорошо, - сказал он тихо, благодарно при этом выдохнув. - Спасибо...
Он закрыл глаза, сворачиваясь под одеялом в клубок. Правда, почти сразу же вновь открыл их, услышав шум с кухни - но Ференс просигналил оттуда, что всё в порядке, и Ян остался лежать. Не то чтобы пришитая рука вообще позволяла ему вскочить с кровати мгновенно.
Всё так же сонно моргая, он слушал, как Ференс ходит по дому и оценивает масштабы бедствий. Отчасти он ждал, что вот сейчас, увидев результаты их небольшого творческого всплеска на кухне, Ференс начнёт ругаться; однако упрёков и негодования, вроде бы, так и не последовало, и Ян с немалым удивлением понял, что мистер Ференс, кажется, совсем-совсем на него не злится.
Так вообще бывает?..

Пока хозяин дома принимал душ, Ян снова успел задремать. Проснулся, услышав вопрос, и рукой под одеялом попытался определить на ощупь, что именно "всё" было примотано к другой руке. Помимо намотанной на запястье ткани, он обнаружил что-то мягкое, холодное и резиновое, что-то пластмассовое, что-то железное и... хлеб? Что ж. Это довольно странно, но мистеру Ференсу, наверное, было виднее, когда он создавал эту необычную конструкцию. Не Яну было жаловаться.
- Нет... не помню, - он чуть качнул головой, насколько позволяла подушка. - Я помню нож. Я рисовал для вас картину... кровью из вены. Вам нравилось, - он слабо улыбнулся, решившись поднять взгляд на своего благодетеля. - Вы спасли меня. Не дали мне истечь кровью. Но я... я только не понимаю, почему, - улыбка исчезла. Последовал вздох. - Когда вы привезли меня сюда вчера, я думал, вы собираетесь меня убить. И когда я рисовал для вас, я думал, что это... будет последним, что я сделаю в жизни. Это я помню. Можно спросить, почему вы передумали?
Спрашивал он это таким обыденным тоном, словно совершенно не возражал бы, обернись всё иначе. Глаза его снова устало закрылись.
- Мне было так хорошо... - пробормотал он мечтательно и едва разборчиво, будто бы уже наполовину ускользая обратно в сон. - Это наркотики? Вы приняли это вещество, оно циркулировало по вашему телу, ваше сердце стучало так замечательно, и вы выстрелили в меня - из пальца, а потом мне стало так хорошо, я никогда такого раньше не... чтобы не одному, а одновременно с кем-то, с кем-то живым, и вам тоже было хорошо... обычно люди кричат и пытаются меня ударить, если я начинаю делать подобное. Или просто боятся и не понимают. Но не вы... не вы.

Отредактировано Ян Венстра (2017-08-10 07:21:14)

+1

19

— Мне нравилось, — подтвердил Ференс.

Он вообще не сомневался в том, что под дозой ему понравилось бы практически всё, что ему было бы угодно.

— Картина венозной кровью? Знаешь, я читал про одного типа художника, который свои шедевры дерьмом рисует. Не дай бог случайно попасть на выставку.

Бледняшка продолжала нести адский вздор, Ференс покрутил пальцем у виска.

Дурак? Где я передумал, в каком месте? Тьфу, дурака кусок. Даже не целый дурак, а так, четвертушка надкусанная. С какого перепуга ты решил, что я собираюсь тебя убивать?

Он сунул морду в ванную комнату, выразительно посмотрел на себя в зеркало. Зеркало послушно отразило небритую рожу с опухшими красными глазами.

Мда, — промямлил он, — если я вчера выглядел хотя бы вполовину так хуёво, я не удивляюсь твоим дебильным мыслям. Это-то наркотики были, но вообще-то наркоту принимал я. А у тебя в молоке была лошадиная доза успокоительного. Вот тебя и скукурузило на ровном месте! Валяйся пока...

Ференс всё же забрался под душ, оставив дверь приоткрытой, и занялся привычным превращением полутрупа в подобие живого человека. Так-то стоило бы под капельницей полежать, а то скоро на смену. Слава богу, что не сегодня.

— Эй, — крикнул он, — слышишь? А коего хуя ты помирать намылился? Если тебе свою жизнь девать некуда, у меня тут дел просто невпроворот! А если тебе, — голос стал неразборчивым. потому что Ференс попытался одновременно намылить морду и почистить зубы, и ожидаемо перепутал мыло и зубную пасту. Он поотплёвывался, поскользнулся, чуть не убился и с трудом удержался на ногах, быстро всё смыл и вылез из-под коварного душа, который явно вознамерился его убить.

Без лишнего смущения Ференс обмотал бёдра полотенцем и вышел обратно в комнату.

— Если тебе кровь некуда девать, у меня вон там, — он потыкал пальцем куда-то в стену, — ежевика совсем разбушевалась. Как раз пока получится её выкорчевать, будешь весь в царапинах, и литра два точно потеряешь. Ну это если ежевика не победит, тогда ты благополучно сам помрёшь в колючих зарослях. На надгробье так и напишут: «Его сожрал ягодный куст». Бред? Бред. Мне было бы стыдно. А тебе?

Он почесал нос, прикидывая, что делать с этим вдохновенным кровавым Рафаэлем, и решил не ломать голову над ерундой.

— Значит так. Хоть убей не понимаю, на кой хрен я пришил тебя к матрасу... — он принялся отпарывать стежки, и решил ограничиться тем, что отделил мух от котлет. Вернее, Яна от матраса, и заодно освободил одеяло и от первого, и от второго.

— Тебе задание. Валяйся пока. Сейчас я тут разберусь...

Он принёс швабру и сгрёб в кучу презервативы, попутно покачал головой и побурчал, что все запасы гондонов перевёл на смородиновое желе, и после такого, как честный человек, должен жениться на смородиновом кусте. Ну а что? Если он его кофейком в постель поит, между ними явно что-то было!

— Ебаный дурдом, как жить, если невозможно разобраться, что происходит?

Бурчать Ференс бурчал, но при этом действовал быстро и эффективно. А именно — намутил жуткого, но в принципе правильного глинтвейна и всучил Яну внушительную кружку.

— Пей, тебе надо восстанавливать кровь. Значит, говоришь, что там у меня стучало и циркулировало куда нипопадя? И давно это у тебя, с циркуляцией и стучанием? А, учти. Если ты решил, что попал в санаторий, то хрен. Очухаешься, и марш на кухню. Супа хочется...

+1

20

Ян не стал пояснять, "с какого перепуга". На его взгляд, вчера всё выглядело достаточно очевидно: ужасно  сердитый незнакомец выволок его из бара, несмотря на робкие просьбы отпустить, затащил в машину, молча увёз с собой, не спрашивая его на то согласия, завёл к себе домой и начал рассуждать о том, что все, мол, когда-нибудь умрут. Но вчера, очевидно, было вчера, а сегодня дела обстояли уже по-другому: вчера мистер Ференс как будто бы его понимал. Они как будто бы делили что-то общее, невидимое, и Ференсу нравилось практически всё, что Ян делал.
Сегодня... сегодня оказалось, что Ференс ничего вовсе и не собирался, Ян просто его не так понял, идея написанных кровью картин, похоже, вызывала у Ференса удивление, а в молоке было успокоительное. Сегодня мистер Ференс, по всей видимости, считал его глупым и сумасшедшим.
Бывает. Момент - на то и момент, чтобы не длиться дольше положенного. Ян не обижался. Он был благодарен за то, что удивительный вчерашний вечер вообще с ним случился.

Ян поднял глаза и внимательно на Ференса посмотрел. Тот снова рассуждал о ягодных кустах. И, как и вчера, Ян не совсем улавливал его мысль.
- Смерть меня не пугает, - отозвался он после паузы. - Я не боюсь умереть, мистер Ференс. Рано или поздно... возможно, скорее рано, чем  поздно, с моим здоровьем. Если вы хотите, чтобы смерть настигла меня в вашем саду... почему бы и нет? Вы сказали вчера: смерть никому не отнять. А я сказал: я сделаю, что вы скажете мне. В благодарность. Или просто так. Только в понедельник мне нужно будет на учёбу: мистеру Хакелу я тоже обещал, что буду делать, что он скажет, а он сказал мне пойти учиться. Туда, куда он меня определил. Моя жизнь ничего не стоит, я знаю. Поэтому я готов отдать её... так просто.
Он замолчал. Может быть, всё действительно обстояло именно так: он переволновался, и успокоительное в молоке - некачественное, просроченное или, может, просто не согласующееся с его нервной системой - подействовало не так, как должно было, а оказало эффект совершенно противоположный. И они с Ференсом, оба на препаратах, просто немного сходили с ума, каждый на своей отдельной волне. Всё это вполне могло быть.
Но всё же... всё же...

Он с трудом сел в постели, чтобы взять из рук Ференса заманчиво тёплую кружку. Сделал маленький глоток на пробу, прикрыв глаза: горячо. Для его замёрзшего состояния - самое то. Он глотнул ещё. Подождал, пока Ференс закончит говорить, и вновь задумчиво  вгляделся ему в лицо снизу вверх. Стоит попытаться или не стоит?
- Я помню, как вы достали из холодильника пакет молока, - проговорил он тихо, решившись. - И как вы при мне налили из него молоко в стакан. Дали стакан мне, ни разу не отвернувшись. Когда бы вы успели... - он на мгновение поджал губы. Нет, не то. Надо не так. Так он ничего не узнает. Продолжил он уже осторожнее, словно ступал по очень тонкому льду: - Мы могли бы обменяться секретами, если хотите. Я расскажу вам свой, про то, почему я слышу стук вашего сердца. А вы мне - свой... про то, почему наркотики принимали вы, а хорошо было при этом мне - как вы и обещали... "с боярского плеча", помните?
Он посмотрел Ференсу в глаза, очень серьёзно и печально, будто заранее готов был принять любой ответ, но всё ещё надеялся, что ему не показалось. Если у Ференса есть способности, он расскажет о своих, а если нет - зачем  ему знать? Если вчера и правда осталось в прошлом - их пути всё равно разойдутся. А если нет...
Оставив кружку на прикроватную тумбочку, Ян завернулся в одеяло и, сделав над собой усилие, всё-таки встал. Шагнул к Ференсу. Медленно - давая шанс избежать прикосновения, если оно будет нежеланным - положил ладонь в центр его груди. Точно над сердцем.
- И ещё вы вчера сказали, что я вам нужен. Это... тоже были наркотики? Вы больше так не думаете?
Он должен знать. Должен спросить. Сердце, бившееся под его рукой, выдаст своего хозяина безошибочно, если тот зачем-то решит солгать. Ян хотел знать правду.

Отредактировано Ян Венстра (2017-09-03 22:00:04)

0

21

— Смерть меня не пугает, но в понедельник мне надо на учёбу, — Ференс ухмыльнулся. — Логика стальная. Коню понятно, что все умрут, рано или поздно. Но согласись, умереть по глупости — это самое тупое, что только можно придумать. С другой-то стороны, не всем быть умными. У некоторых не только мозгов нет, но и головы. Вообще. По законам природы. Вот взять, например, смородиновый куст. Мозгов нет априори, но это ему и не надо.

Что бы там Ян ни говорил, а вёл он себя нормально. Умирающие лежат тряпочкой и не думают ни про учёбу, ни про обещания. И глинтвейн не глушат кружками. Ну а что мелет хуйню — так это Ференса не смущало. Он сам был большой любитель молоть языком всякий псевдофилосовский сюр, пиздеть-то не мешки ворочать.

— Слышь, Шерлок. Успокоительное в молоке было. В пакете. Оглянись, ты в доме человека, складывающего смородиновое желе в презервативы. Тебя всё ещё удивляет странное место для хранения успокоительного? Меня — нет. Слишком много вопросов.

Несмотря на то, что по верхам Ференс нахватался, мог сносно зашить рану и как-то обработать её, а уж об искусстве внутривенных инъекций мог написать небольшую диссертацию, врачом он не был. Но у надзирателей в Центре быстро вырабатывался свой собственный намётанный взгляд. Работа такая. Что бы там не бурлил подопытный, хороший надзиратель даже в состоянии ломки увидит истинное положение вещей. Вот и сейчас — бледный до прозелени Ян, пошатывающийся, с бесцветными губами и вот этим видом загнанной лани по мнению большинства годился только на кремацию вне очереди. Опыт Ференса подсказывал, что не всё так плохо, как выглядит. Вот такие умирающие шибздики по факту переживали всех, кто геройски рычал «у меня всё в порядке» и держался демонстративным бодрячком даже после зверского избиения. Так что цвет слегка подмороженого трупа это ещё не показатель, что объект намеревается на тот свет. Вот был, допустим, доктор Бладер. И где сейчас доктор Бладер? То-то же. Деревянный макинтош и пара добрых слов на память. Посмертный выговор от начальства за неявку на работу.

— Ну вот, — рассмеялся Ференс, накрывая ладонью узкую бледную лапку, прижатую к груди. — Что это за сцена с утра пораньше? Если я тебя сюда притащил, значит мне это нужно. Зачем — это следующий вопрос. Проблема заключается только в том, Ян, что как только я кому-то говорю «ты мне нужен», этот кто-то сразу удирает, даже не сказав «пока». Пошли.

Он уверенно сгрёб Яна и кружку, умудрившись не расплескать глинтвейн и не потерять на полу одеяло, и уволок всё это на кухню. Воткнул мальчишку на стул, строго-настрого велел допивать, пока не остыло.

— А то по бледной жопе получишь. Во, видал? — он обвёл кухню трагическим жестом. — Всю кухню уделали. Капец... Ну вот смотри...

Он полез в холодильник и поставил на плиту кастрюльку, предварительно сунув в неё нос, полазил по шкафам, и принялся одновременно резать хлеб, делать чай и помешивать подогревающийся куриный суп.

— Живу я тут один. Появляюсь редко — работа у меня посменная, а характер беспокойный, сам видишь. Хотел я позвать к себе одного... сука, короче, татуированная. Сбежал, — он пожал плечами и снова полез в холодильник. — А где колбаса? Мы её что, сожрали, что ли? А, да... — неодобрительно покосился за окно. Собирать колбасу из-под куста было уже как-то не камильфо. — Вчера тебя накачали бы наркотой и выебали без всяких «могу ли я» или «позвольте вам впендюрить». Лори — гнусный тип. И ведь понимаешь, я тоже не ангел белокрылый, могу и выебать, и в зубы двинуть. Но Лори... — Ференс покривился, выражая лицом всё, что он думает по поводу этого жирного ушлёпка, и разлил суп в две тарелки, поставил на стол нарезанный хлеб и сурово ткнул ложку в руку Яна, мол, ешь и без глупостей. — Ну а если тебя интересуют некоторые нюансы — да, я могу. Наркотик принимал я, а хорошо было тебе. Потому что мне так захотелось. Скажи спасибо, что мне захотелось именно этого, и что я сейчас не передаю тебе то, как мне хреново. Хотя надо бы, чтобы прочувствовал все сомнительные прелести утреннего отката и больше и близко не приближался бы к притону, где толкают наркоту. Да вот, попробуй.

Ференс сел за стол и только бровью дёрнул, передавая Яну то чувство бесцветной пустоты, с которым встречал каждое утро после дозы. Дёргающие болью вены — все, чёрт бы их побрал, красная сеть мелкой противной боли, накрывающая тело и пронизывающая его. Привычная застарелая боль, застиранная, серая и очень грязная. В желудке ворочается холодный ёж, утыканый грязным стеклом. В голове надсадно скулит кто-то, как будто жалуется одновременно на холод и голод, в глаза будто горячего песка насыпали, и мышцы тянет, и суставы выкручивает. Над всем этим тяжёлой бетонной плитой висит Госпожа Инструкция, составленная начальством на все случаи жизни, и железобетонная уверенность, что встав утром нужно сходить в душ, побрить рожу, почистить зубы, обязательно съесть тарелку супа — утопить ежа-мутанта. Выпить чай, горячий и сладкий, обязательно с куском хлеба, на который необходимо положить что-то белковое — колбасу или сыр, а лучше и то и другое. Раскачаться, заставить себя функционировать. И никак иначе, а то вот это скулящее внутри вылезет, и поймёшь, что это ты сам скулишь, вжимаясь спиной в угол пустого дома. А так — нет. Есть дисциплина. Тело — тупая сучка. Доза была вчера, сегодняшняя апатия — это всего лишь реакция тушки. Растяни губы в улыбке, ты знаешь, как тебе нужно реагировать на всё, ты всё помнишь — инструкция шелестит вызубренными страницами. Пусть ты не чувствуешь вкус супа, не ощущаешь запаха, тяжело глотать, потому что в горле вязко ползает судорога, но это поможет. Это проверенный рецепт — через пару часов апатия свернётся в комок и спрячется под лавку. Будет оттуда иногда теребить за штанину тощей лапкой и напоминать, поскуливая «эй, я тут, а скоро доза?»... А доза будет не скоро, потому что ещё через пару часов станет почти нормально. И до вечера будет нормально. А завтра будет почти хорошо, чтобы послезавтра началась отчаянная ломка. Вот и вся жизнь.

Ференс фыркнул, перекрывая канал, и начал есть суп. Строго по инструкции.

+2

22

Ян притих. Ференс был прав: снотворное в пакете с молоком - далеко не самая странная вещь для этой квартиры, пожалуй. "Слишком много вопросов" означало обычно, что спрашивать больше и правда не стоит: других ответов, кроме тех, которые уже были получены, можно уже не ждать, по крайней мере, в ближайшее время, а рассердить или, того хуже, расстроить человека, который - как бы там ни было - спас ему жизнь, Яну не хотелось. Может быть, и в самом деле лучше будет молчать и не выпытывать лишнего. Злоупотреблять чужой добротой - плохой тон.

Он вдруг с неожиданной ясностью понял: Ференс тоже одинок. Так давно, что успел к этому состоянию привыкнуть, как и сам Ян, и ни на что уже, кажется, не надеялся особо: знал, что другие люди в его жизни надолго не задерживаются, и готов был к тому, что это обстоятельство вряд ли когда-нибудь изменится. Но, несмотря на это, иногда ему, видимо, всё-таки хотелось... чего-то. Человеческого тепла. Разговора. Чтобы можно было позаботиться о ком-нибудь, просто так, без особой причины - и, может, чтобы кто-нибудь позаботился о нём в ответ.
Что искал Ян вчера в том баре? Не то же ли самое, что искал там Ференс? Что звало их обоих туда, на самое дно, к очевидному саморазрушению в компании таких же забытых и потерянных?

Ян в задумчивости допил свой глинтвейн, уже сидя на кухне и молча слушая то, что рассказывал ему Ференс. Удивлённо поднял глаза, когда тот подтвердил его догадку, - о том, что вчерашняя эйфория была всё-таки вызвана не только пресловутым успокоительным в его молоке, - и успел только отложить врученную ему ложку и открыть рот, но так и не произнёс ни звука.
Как и вчера, его внезапно накрыла волна ощущений. Вот только, если вчера волна несла с собой чистое, неразбавленное удовольствие, то сегодня она до краёв наполнила его усталостью. Очень знакомой - и в то же время явно чужой.
Он знал это чувство. Он знал эту боль во всём теле, ломоту и судороги. И, что хуже всего, он знал это оцепенелое безразличие, которому так хотелось поддаться, но чего делать было нельзя: потому что ничего не изменится, сколько ни жалей себя, всё равно нужно будет встать, привести себя в порядок, выйти на улицу, механически делать всё необходимое, следовать правилам, общаться с людьми. Потому что ничего смертельного с тобой не происходит, и нет ничего такого, с чем ты не смог бы справиться, и есть "надо", которое не проигнорируешь, и нет "хочу" - просто нет, потому как ничего толком и не хочется. Кроме как вернуться во вчерашний вечер, когда было так легко и приятно, и мир кружился перед глазами в мутной, яркой дымке иллюзий.
У Ференса были наркотики и синдром отмены; у Яна были его маниакальные и депрессивные фазы, сменяющие друг друга. Оба жили от одной дозы до другой, с зияющей пустотой внутри в перерывах. Просто в одном случае дозы были более буквальными, чем во втором.

Суп остался нетронутым. Ян сидел, рассеянно глядя на остывающий в тарелке бульон, и размышлял о том, сколько на самом деле людей в мире живёт вот так: без цели, без направления, без любви, но с едва теплящейся в груди неумирающей надеждой на что-то неопределимое и неясное. Двигаясь от пункта "А" в пункт "Б" ежедневно по закольцованной дороге, не ведущей никуда. Поднимаясь утром с постели не потому, что новый день таит в себе новые возможности, а потому только, что иначе - никак. Соприкасаясь друг с другом лишь на краткое мгновение, чтобы разойтись потом навсегда - и умереть в одиночестве где-то на середине очередного круга.
Затем он поднял голову. Взглянул на Ференса, принимая про себя некое решение. Потянулся к нему через стол, неловко придерживая одеяло, и коснулся правой рукой его лица, накрыв прохладной ладонью щёку.
- Я вас не оставлю, - сказал он наконец. - Я не сбегу. Вы можете мне не верить: я знаю, вам, вероятно, говорили уже подобное - и всё равно уходили. Но я... я просто хочу, чтобы вы знали. Что бы вы про себя ни думали, вам было не всё равно там, в баре - тогда, когда всё равно было всем остальным. Даже мне, потому что... потому что, наверное, в глубине души я тоже знал, чем это может для меня закончиться. Но вы не прошли мимо, как сделало бы большинство на вашем месте. И я этого не забуду. Я обещаю. Вы хороший человек, мистер Ференс. Правда. Спасибо вам за это.
А пока Ян говорил, невесомо поглаживая кончиками пальцев Ференса по волосам, одновременно работала его способность. Он смотрел на его кровеносную систему - и осторожно, бережно настраивал её, как чувствительную скрипку: разглаживал пережатые местами сосуды, нормализовал давление и циркуляцию крови, выравнивал вызванную абстинентным синдромом тахикардию. Приводил в порядок всё, на что мог повлиять. Это был, кажется, всего второй (или третий, учитывая, как он тогда попытался помочь Андершу с ножевым порезом на груди, полученным по его вине) раз в его жизни, когда он применял способность во благо.
- Я не очень многое могу, - признался он, заканчивая свои манипуляции. - И я, наверное, не тот человек, которого можно хотеть видеть рядом. Но... - он убрал руку и чуть пожал плечами. - Но если вы всё-таки захотите...
Заканчивать фразу он не стал, оставив предложение повиснуть в воздухе. Оглядев кухню, он плавно провёл рукой в направлении кровавых пятен на потолке и на стенах. Это кровь уже успела высохнуть, но это была его кровь, и времени прошло не так уж много - так что, сосредоточившись в достаточной мере, он всё ещё мог ей управлять. Под его волей пятна высохли окончательно и осыпались на пол бурой пылью: картину он рисовал Ференсу в подарок, но если адресата она больше не радовала, то ни к чему было её сохранять. Не то чтобы это устранило все следы их вчерашнего сумасшествия, однако визуально выглядеть кухня стала всё-таки определённо чуточку чище и аккуратнее - по крайней мере, теперь она уже не напоминала зловещее место преступления.
Ян взялся за ложку и стал есть суп. Голова теперь болела ещё больше, но он надеялся, что смог хоть немного помочь.
- Можно мне... отвязать лопатку и багет? - он показал на означенные предметы, примотанные к злосчастной левой руке, которой из-за общей анемии всё ещё тяжело было двигать. - Мне кажется, они не совсем... необходимы?

Отредактировано Ян Венстра (2017-09-05 21:11:50)

+1

23

— Пф...

А что можно было ещё ответить на внезапную декларацию про «не оставлю хорошего человека»? Бред кобылы сивой, мелкозавитой. Понятно уже, что вчерашние кровавые хороводы были не глюками от дозы, он умудрился из всей толпы, присутствовавшей в баре, выцепить очередное чудо со способностями. Понять бы ещё с какими. А главное — вот какого хрена его-то пробило пооткровенничать? Ференс строго смотрел на морковную стружку в супе, пока Ян гладил его то по щеке, то по голове. Это всё было не нужно. Это расклеивало и без того не слишком крепкие нервы. Надо было порезать морковь кружочками, суп выглядел бы веселее.

— Ты не сбежишь потому, что я не стану тебя удерживать. Сбегают оттуда, где держат насильно. Только это... пешком отсюда топать далеко, имей это в виду. Тьфу, Ян, ты не то говоришь. Ты главное не забудь — не ходи по злачным местам и не пробуй наркоту, особенно если тебе со сладкой улыбочкой дают попробовать бесплатно. Ну не ребёнок уже, должен понимать, как это работает.

Ему становилось легче. Ференс не задавал вопросов, не таращил удивлённые глаза. С целителями он уже сталкивался, и не раз, но тут было что-то другое. Близкое, но явно другое.

Что ты такое?

После эпического опадания кровавых пятен на пол стало ясно, что это не целитель, а что-то иное. По поводу хотения «видеть рядом» Ференс только голову набок наклонил, как собака, лапнулся за бедро в поисках кармана, ожидаемо не нашёл ничего — в банных полотенцах не делают карманы.

— А ты таким же манером не сможешь собрать желе обратно в банку? Чтобы оно вылезло из презервативов и назад? Жалко желе просто до слёз. У меня только одна осталась, а новый урожай будет только в следующем году. Ешь суп. Это помогает. От всего.

Можно было выпить свой суп просто через край тарелки, но в инструкции было отдельно оговорено, что есть нужно ложкой. Осознанно. Понимая, что сидишь и ешь суп. Ференс встал и начал разбирать странную конструкцию на руке Яна, отвязывая всё, что ночью на него набинтовал.

— Спрашивается, вот нахрена я это привязал? — он поднял презерватив за край и внимательно рассмотрел бутерброд, затянутый в тонкий латекс. Бутерброд не мог ничего конкретного ему сообщить, и отправился в мусорное ведро прямо в упаковке. Почему-то страшно удручал сам факт использования огромного количества презервативов не по назначению. Вот до чего докатился. Скоро хуй будет использовать для околачивания сосен в лесу, забыв при этом, для чего он на самом деле создан затейницей-природой.

Теперь на руке Яна осталась только повязка, под которой вроде должно быть всё в относительном порядке. Но сначала — доесть суп. Это очень важно. Ференс постоял над Яном, отошёл, порылся в ящике кухонного стола, вернулся на своё место и взялся снова за ложку. А потом положил перед Яном на стол ключ. Обычный ключ на проволочном колечке без других опознавательных знаков. Сунул в рот ложку с супом, прожевал кусочек куриного мяса, проглотил. Помолчал, снова съел ложку супа.

— Это от входной двери, — пояснил он. — Когда перестанет быть нужен, оставишь в почтовом ящике.

Именно «когда», а не «если». Ференс был чётко уверен в том, что у мальчишки просто стресс. Никаким обещаниям в стрессе верить нельзя. Любые «я всегда» или «я никогда» разбиваются об реальность с хрустальным звоном, и обижаться на этот простой закон природы может только пятилетка.

Он ещё подумал, пока доедал суп, старательно выскребая из тарелки сбежавший кусочек картошки. Думал, пока делал чай в две чашки. Пока делал бутерброды с сыром. Сходил в комнату и принёс свои брюки, добыл из кармана бумажник, покопался в нём. Написал на клочке бумаги адрес и добавил несколько купюр, всё это положил рядом с ключом.

— Это для таксиста. Тебе нужно будет каким-то образом сюда добираться, пока у тебя нет своей машины. Когда ты поймёшь, что я не такой хороший, как тебе показалось, у тебя должны быть пути к отступлению.

Опять «когда», а не «если». Никаких иллюзий на свой счёт. Никаких сожалений по этому поводу.

— Пей чай. Вот сахар.

Ференс осторожно поворачивал в голове желание моментально доказать Яну, что он на самом деле не хороший человек, и едва ли не впервые не знал, что с этим желанием делать — пускать в ход немедленно, или растянуть агонию на несколько дней, вряд ли недель, и уж точно не месяцев.

— Где ты учишься? Сколько тебе лет? Кто такой мистер Хакел?

+1

24

Ян кивнул, внимая наставлениям относительно "злачных мест":
- Да... я постараюсь.
Он всегда говорил "я постараюсь", если знал, что нужно согласиться, но не до конца уверен был, почему. В конце концов, отчаяние, давившее на него эти два месяца с начала учёбы, после вчерашнего действительно как-то поубавилось, словно он вскрыл давно воспалившийся нарыв - а с синдромом отмены, кажется, он мог бы справиться.
Впрочем, он знал и то, что на самом деле ему это не нужно. Это не наркотики подарили ему вчера ощущение лёгкости и свободы - это был Ференс. И уж если выбор у него будет между тем, чтобы общаться с Ференсом, и тем, чтобы ходить по барам в поисках дозы - то второе он не выберет ни за что.
Ференс за него волновался. Это... грело.
Ян покачал головой, мысленно радуясь тому, что его способность не вызвала у нового знакомого ничего, кроме любопытства:
- Желе не могу. Только кровь... Извините. Но мы можем попробовать вернуть его в банку... вручную?

Он ел суп, как Ференс ему и сказал: восстановиться ему и впрямь не помешало бы, и, кроме того, непривычная чужая забота здорово подкупала. У него даже аппетит как будто лучше стал, учитывая, что в последнее время он вкуса еды вообще не чувствовал и ел механически, не особенно обращая внимания на то, что именно у него в тарелке. Но выяснить, действительно ли суп "помогает от всего", пока не удавалось: Ян всё время отвлекался, то и дело поглядывая (украдкой, как ему казалось) на Ференса и забывая подносить ложку ко рту. Его интересовало даже не столько то, что происходило там с его левой рукой, сколько сосредоточенное выражение лица человека, эти действия производившего.
Когда Ференс освободил повязку от всего лишнего, рука и правда стала ощущаться несколько легче. Ян вернулся было к трапезе - и тут же снова положил ложку, когда перед ним на столе оказался ключ.
Это... это то, что он подумал? Он вопросительно перевёл взгляд на Ференса в ожидании подтверждения или опровержения его догадки. Нет, наверное, он всё-таки ошибается, не может же это быть?..
— Это от входной двери.
Значит, всё-таки именно то, что он подумал. Ян уставился на ключ, подтащив его по столу ближе к себе, сжал в пальцах. Тот был вполне себе настоящий - железный и холодный. Ян мгновенно пожалел о том, что всё ещё сидит в одном одеяле: такой подарок немедленно следовало положить в карман. Желательно, застёгивающийся - для надёжности. На его лице понемногу начало проявляться выражение недоверчивой радости.
- Хорошо, - сказал он покладисто.
И бессовестно соврал. В этот момент он подумал, что ни за что теперь с этим ключом не расстанется. Даже если Ференс сменит замок и уедет в другой город. Если Ференс сам не попросит, то ключ он уже не отдаст: будет хранить его, как талисман, и смотреть на него, чтобы вспомнить. Чтобы вернуться в этот день, в эту минуту, когда другой человек вот так просто, без всяких условий и выгоды для себя, вдруг пригласил его в свою жизнь.
Означало ли это, что он теперь может приходить сюда, когда захочет? В любое время? Наверное, нет, это ведь будет невежливо - заявляться, скажем, ночью, без предупреждения... но, с другой стороны, для этого существуют телефоны, и всегда можно узнать предварительно, не помешает ли он визитом. А если, например, он не позвонит и придёт, а Ференс будет спать... необязательно же будить его? И необязательно заявлять о своём присутствии. Он можно просто прийти, тихо-тихо, чтобы слушать звук его дыхания, чтобы поливать его смородиновый куст, может, посидеть немного в темноте - а потом уйти. Ключ воплощал собой бесчисленные возможности.
Ян прижал ключ к груди, чувствуя, что улыбается. Не так, как вчера, когда мышцы его лица будто сами собой складывались в искривлённую маску, а спокойно и искренне. Адрес на бумажке он внимательно изучил и на всякий случай запомнил, после чего точно так же подгрёб по столу бумажку и деньги поближе. Вид у него стал довольный, удивлённый и благодарный одновременно - словно он всё ещё не мог до конца поверить в то, что всё это для него означает. Ему дали шанс. Большой шанс. И это - всё, чего он сейчас хотел.
- Спасибо!
Он ничего Ференсу доказывать сейчас не стал: всё равно слова вряд ли могли его переубедить. Он пил чай, так и не прекратив улыбаться, и просто нежился в этом неожиданно окутавшем его изнутри тепле. Мир вдруг как-то стал казаться не таким уж и печальным местом. Ему нравилось это утро.

Когда с супом и с чаем наконец было покончено, от Ференса последовал целый ряд вопросов. Ян не видел причин не отвечать: он готов был рассказать всё, о чём бы Ференс его ни спросил.
- Мне восемнадцать, в этом месяце будет девятнадцать. Я учусь в Академии Искусств, - тут он чуть слышно вздохнул, и на мгновение улыбка несколько увяла. - На заочном. И на очном - в местном медицинском. Мистер Хакел - это... он вроде как присматривает за мной. Я... вроде как на него работаю, - он никогда не знал, как лучше представить Пауля окружающим. Не то чтобы многие спрашивали, конечно. - Я живу в его доме и иногда помогаю ему в клинике. Это он помог мне попасть в медицинский. Чтобы... чтобы я лучше понимал, как работает моя способность.
Он с любопытством наклонил голову и посмотрел на Ференса. Сейчас даже воспоминания о том, что на учёбе его ждёт всё то же самое, от чего он так уставал раньше, не могло испортить ему настроения. У него был ключ!
- А вы расскажете о себе?

Отредактировано Ян Венстра (2017-09-09 19:59:51)

+1

25

Возвращать желе в банки вручную Ференс не стал. Увы, что выпало в презерватив, назад уже не затолкаешь, даже если это всего лишь смородиновое желе. Чёртова жизнь. Он с подозрением посмотрел на внезапно расцветающего улыбкой Яна и, признаться, не очень понял причину этой радости. Ключ. Адрес. Деньги. Ференс с сомнением почесал кончик носа и откусил половину бутерброда. В единую логическую цепочку оно никак не укладывалось. Или стандарты его логики были немного кривоваты, или в этом мире что-то было не так, как он представлял.

Суп. Суп должен быть съеден, и Ференс его всё-таки доел, напоследок погоняв по тарелке маленький разваренный кусочек куриного мяса.

— На заочном. А надо на каком? — почему улыбка появлялась — это было немного за гранью понимания. Зато почему она увядала, это Ференс понимал слишком хорошо. — А в медицинском точно надо? Этот Хакел. Что значит «вроде как»? И в смысле, в его доме? Внимание, вопрос века: живёшь в его доме, или жил в его доме?

Этот вопрос требовал задать ключ. Это было важно. Мнение ключа всегда должно учитываться, как и мнение смородинового куста.

— Помог или заставил?

Он снова почесал кончик носа — чего ж он так чесался, всё время чихнуть хотелось! — и испытующе воззарился на Яна.

— А что обо мне. Живу. Работаю. Работаю посменно, могу пропадать на несколько суток подряд. У меня самое сволочное в мире начальство, но вот так по-хорошему, начальство и не должно быть карамелькой на палочке. С другой стороны, где найдёшь начальство, которое согласится держать на работе наркомана? Я работаю злым дядькой в местном... эээ... учреждении. Это такое учреждение, режимный объект. Закрытого типа. Государственная тайна, мать его. Но вообще очень похоже на тюрьму. А я очень похож на надзирателя.

Нет, что-то тут было неправильно. Что-то прямо вопросительно тыкало под бок противным острым локотком, и Ференс никак не мог взять в толк, чего эта паскуда от него требует. Он аж закашлялся от этой неправильности, запил кашель чаем, и пока глотал, грозно шевелил бровями. Так выглядел процесс «Ференс Мэл думает».

— Этот кха, — чай почему-то не помог и пришлось задержать дыхание. Впрочем, это тоже не помогло. — Этот Кхакел. А ну-ка, колись. Я знаешь ли, повидал всякого. Небось Кха-кхакел увидел, как ты гемоглобином жонглируешь, охренел от радости, да захомутал тебя попрочнее? Клиника, говоришь?

Ференс азартно потёр руки, забыв о том, что в одной чашка с чаем, незамедлительно облился и чертыхнулся.

— Я после дозы всегда неуклюжий. Захомутал, а?

Согласно уставу и правилам Центра хомутать имел право только Центр. Все остальные находились в печальном бреющем полёте по направлению нахуй. И как один из штатных хомутателей™ Ференс сейчас мысленно сделал охотничью стойку.

+1

26

Мобильный Яна начал подавать признаки жизни. Как только Венстра ответил, мальчишеский, но очень спокойный голос поздоровался с ним и тут же продолжил, не давая сказать и слова:
- Привет, Ян. Это Сай. Помнишь? Не перебивай ладно? У меня есть ответ от нашего общего знакомого, корому ты приносил извинения. Можем встретиться. И да, ты тогда пару карандашей оставил на скамейке, я верну их. Давай встретимся сегодня днём. Куда мне подъехать?
Выслушав ответ, Сай положил трубку, вежливо попрощавшись.

0

27

Ян почувствовал себя смущённым. Ференс спрашивал про "надо ли", и Ян не знал, что ответить: "надо" было словом весьма расплывчатым. Как бы это так Ференсу объяснить, что он и сам и не знает, что ему надо, а что - нет? Желать чего-то не всегда правильно - ему часто это говорили. Но как тогда решить, действительно ли необходимо сопротивляться несущему его течению?
Он растеряно открыл рот, чтобы попытаться ответить, хоть и не знал толком, что собирается сказать. Во всяком случае, он мог попробовать выбрать из всех вопросов Ференса, которыми тот его бомбардировал, какой-нибудь наименее сложный.
Вот, например, последний. Последний вопрос был простой: тон, которым Ференс подчеркнул нюанс между прошедшим и настоящим, заставил Яна испуганно прижать заветный ключ к сердцу. Он не хотел его отдавать обратно. Не сейчас. И никогда.
- Живу, - ответил он в некотором замешательстве, и тут же быстро добавил: - Но я могу уйти оттуда. Мне необязательно там жить, - и, уже тише, - наверное...
Он не очень понимал, зачем Ференсу это знать, но чувствовал, что необходимо заверить: если будет нужно (если Ференс захочет) - он просто возьмёт свои вещи из дома Пауля и уйдёт. Мысль о том, что он может при этом столкнуться с Паулем и придётся объяснять ему причины своего ухода, заставляла его нервничать, но гораздо больше его тревожила мысль о том, что Ференс сейчас передумает. Что Ференс просто бросит его там, оставит его дальше плыть по течению, лишив единственного, за что он мог сейчас уцепиться. Ему нужен был этот человек. Ему нужен был этот ключ. Ему нужно было, чтобы кто-нибудь не позволил ему утонуть, захлебнуться в реке жизни с концами. Это всё, что он знал.

Не перебивая, он жадно выслушал краткую справку Ференса о себе. И подумал, что на надзирателя в тюрьме Ференс совсем не походил. Ни вчера, в тёмном баре, ни сегодня. Он снова чуть улыбнулся, с живым интересом наблюдая за движениями его бровей.
- Но вы ведь не злой, - сказал он на это. - Вам нравится ваша работа? - потом вдруг: - А какой у вас любимый цвет? Мне нравится красный и чёрный.
Он размышлял над услышанным. Закрытое учреждение... государственная тайна... что-то это ему напоминало.
Грязное место.
Он вздрогнул от воспоминания едва уловимо. Нет, вряд ли это... оно. Но: похоже на тюрьму. И: государственная тайна. Совпадение? Такое же совпадение, как то, что у Ференса была способность? Сай обещал, что не сдаст его тем людям, и Ян ему верил. Ференс не обещал. Но ведь Ференс уже знает про его дар. Если бы он был, как Сай, на службе у тех людей, разве стал бы он рассказывать о своей работе вот так?
Никому больше не показывай свой дар.
Сай тогда просил его об этом. Разумная просьба. Никому нельзя доверять, говорил Сай.
Но... Ференсу ведь можно? Или нет? Это ведь всё не могло быть просто мастерски расставленной ловушкой? Ведь Ференс дал ему ключ. Пригласил к себе в дом. Заботился. Он не мог его обмануть. Ян ведь слушал его сердце, и в этой мелодии не было лжи.
(Но кто знает, на что ещё был Ференс способен со своей силой?..)

Какое-то время Ян молчал, взвешивая все "за" и "против". Рассказать Ференсу или нет? О Пауле. О том, почему он живёт под его крышей. О том, что он чудовище, живущее среди чудовищ.
Затем он медленно поднял глаза, больше не улыбаясь, и пытливо заглянул Ференсу в лицо.
Да. Рассказать. Ференс заслуживает честности. Даже если цена этой честности будет высока.
- Вы помните пожар в городе? - начал он. - Летом. В конце июля. Это... не было случайностью. Там был... человек. Пирокинет. Я видел, как пожар зарождается. Я был там. И мистер Пауль тоже. Огненный человек звал с собой нас обоих.
Он посмотрел на стол, удивляясь тому, как ровно звучит его голос. В последний раз он рассказывал это Саю - там, в церкви, и тогда даже вспоминать об этом было больно. Но сейчас... сейчас было легче. Время помогало ему смириться, наверное. Или он просто устал себя терзать. Вина всё ещё была там, конечно, и никуда не собиралась уходить; только теперь она была приглушённой и больше не резала так сильно. Так, глухо ныла в груди.
- Только я хотел ему помочь, а мистер Пауль - остановить. Хотел ему помешать. Огненный человек назвал Пауля Сатаной. Он сказал: я должен его наказать. Я сам хотел это сделать. Он предал того, в кого я верил. Нельзя предавать, это все знают. Я хотел его убить.
Ян говорил монотонно и тихо, сидел совершенно неподвижно - будто впал в транс. Если Ференс не захочет связываться с убийцей - пусть так. Пусть лучше знает правду. Он больше не хочет врать, он не хочет притворяться. Пусть Ференс судит его сам. Ложь разрушала этот мир и подтачивала его изнутри, словно гниль, и Ян не собирался награждать этой гнилью Ференса.
- Но я не смог. Я слабый. Я ничего толком не могу сделать. Пожар закончился, огненный человек пропал, и я узнал об этом только тогда, когда пришёл в себя. В подвале дома мистера Хакела. Он видел, как я применяю способность, и хотел её изучить. Хотел понять, как я это делаю. Он велел показать. Он велел мне показать ему лучшее, на что я способен, сказал, чтобы моя кровь лилась ручьями. Чтобы я творил до тех пор, пока он не остановит меня. Я думал, это значит, что я умру. Я был готов умереть. Мой Бог был побеждён. Из-за меня, вероятно. У меня не осталось ничего. Так что... я выпустил свою кровь на свободу. Я создал из неё собственную Смерть, и я дал моему творению жизнь на достаточное время, чтобы Смерть успела нанести мне последний удар.
Он бездумно потёр ладонью шею в том месте, где по горлу прошёлся острый коготь его живой скульптуры. Нужно ли вообще Ференсу всё это слышать? Наверное, нет. Но раз он начал, то закончит. Иначе - зачем было начинать? Он рассеянно подтянул к себе чашку, заглянул в неё, забывшись, будто надеялся найти там остатки чая или воду. Отодвинул пустую чашку обратно.
- Потом я очнулся. Мистер Хакел спас мне жизнь - как вы вчера. Он предложил мне выбирать. Я мог уйти и забыть о нём так же, как он забыл бы обо мне - или так он сказал мне. Другим вариантом было остаться и слушаться его. Делать то, что он скажет, помогать ему в клинике с пациентами, позволить меня изучать, применять способность только по его указу. Жить в его доме. И... - "позволить пить мою кровь" - ...принимать таблетки. Экспериментальные. Против головной боли и для поддержания здоровья. Вызывающие зависимость. Так он сказал. И что достать их может только он, потому что остальную партию уничтожили. Это был мой выбор, и я... я согласился. Я спросил его, как и вас: нужен ли я ему? И он сказал, что я могу пригодиться. Это всё, что потребовалось. Тогда же он сказал, что я должен поступить в медицинский, и я не спорил.
Ян встал. Отнёс свою тарелку и чашку в раковину, заодно забрав со стола себе все подарки Ференса. Где-то в комнате послышалась мрачная органная музыка, стоявшая у него на звонке, и он, спотыкаясь об одеяло, побрёл на звук, чтобы попробовать найти джинсы и телефон в них.

Впрочем, голос на другом конце трубки мгновенно вывел его из этого отрешённого состояния и заставил встрепенуться. Звонил Сай, и, как бы ни краток был его звонок, Ян был рад его слышать.
- Привет... Конечно, помню, я... - Сай просил не перебивать, и он выслушал. Слова про "общего знакомого" мимолётно ударили под дых. - ...Хорошо. Давай в церкви, там же? Я бы хотел снова там побывать.
Распрощавшись, он сунул телефон обратно в карман - заодно рассовал по карманам ключи, записку с адресом и деньги. Оделся, вдруг осознав, что так и ходил нагишом по чужой кухне. Вернулся к Ференсу.
- Это... звонил друг.
Затем он поглядел на Ференса в ещё большей задумчивости. И спросил:
- Скажите... а ваша работа... вы не про Центр говорили?

Отредактировано Ян Венстра (2017-09-16 06:54:25)

+1

28

— Ну, если не обязательно... Точно можешь? Это важно. В общем, если этот Кха-кха не будет отпускать — звякни мне. Ммм... и как люди помнят свои номера телефонов?

Пришлось выполнить длинный риатуал: залезть в свою мобилку, посмотреть номер, переписать его, в который раз удивиться тому, что некоторые люди на память зубрят не только свой номер, но и вообще все важные номера. А может они мутанты. А может у них это... абсолютная память. Иногда Ференсу казалось, что в мире на всё человечество отвешено определённое количество памяти. Допустим, миллион гигабайт. Ну примерно. Ну или сто миллионов, неважно. Так вот, эти гигабайты неравномерно распределяются! И у самого Ференса в мозгах глючная флешка на 500 Мб, и всё. И та с вирусами.

— Злой, злой. Волк тоже не злой, когда загрызает овцу, но овца будет спорить до хрипоты, и требовать суда, следствия и смертной казни. А волчата скажут, что он лучший в мире папка. Работа как работа, не хуже и не лучше других. Кто-то же должен.

Достаточно длинный рассказ Яна про пожар в городе несколько расставил всё по местам. Этот случай Ференс помнил — а кто не помнил? Весь Центр на ушах стоял, и сейчас ещё отголоски докатываются. Пирокинеты вообще народ нестабильный, один другого краше. Роу, придурок покорябаный, был вообще зубной болью всего надзирательского состава.

— Ты с таблетками аккуратнее. Знаю я одного гражданина, тоже принял экспериментальный препарат от такого деятеля. А потом натворил делов, и по сейчас раскаивается.

Ференс только поднял брови, когда у него в спальне внезапно раздалось что-то типа похоронного марша, но потом оказалось, что мобильный. Рингтон у Яна стоял идиотский. Все подростки ставят себе что-то пафосное. Ференс Мэл поставил базовое «динь-дилинь» забитое в настройки производителем, и не парился. Слышно, и ладно.

— Друг, значит, — неодобрительно протянул Ференс. В его системе координат друг это такой человек, к которому идёшь вместо того, чтобы тупо топать в притон, чтобы тебя там захамсили по полной. Значит что? Значит у мальчишки нет друзей, и сейчас перед ним сидит бледненький образчик самообмана.

— Ты знаешь, сколько в нашем городе Центров? Центр развития зелёного туризма, — Ференс загнул один палец на руке. — Научно-исследовательский центр женевского университета, филиал. Знаешь, в центре, за фонтаном. Центр защиты животных, центр верховой езды. Мне кажется, у нас есть даже Центр фанатов макраме. Так что да. Я работаю в Центре. Но в каком — это государственная тайна.

И многозначительно ткнул пальцем в стену, где висело плетёное панно. Методом чёртового макраме. В панно хранились газеты за тыща девятьсот хрен знает какой год. Этот раритет достался ему вместе с домом, когда покупал, а выбрасывать было лень.

— Так вот. Ты аккуратнее с таблетками. А то нажрёшься какой-нибудь гадости, и полгорода обескровишь... Как один такой полгорода сжёг после неизвестного шмурдяка по вене. Что? — Ференс оценивающе посмотрел на Яна. — Суп помог? А я говорил.

И тоже пошёл одеваться. Нет, сначала смыть липкие брызги чая, сунуть полотенце в стирку, а потом одеваться. Царящий в доме адов бедлам настраивал на невесёлые мысли. Нужно было разгрести срач, съездить закупиться продуктами. Интересно, а счета он вообще оплатил? Ференс кинулся было, а потом вспомнил, что начальник сам настроил ему автоматическую оплату счетов в банке. Отключения электричества он побаивался. Мало ли, что за фортель выкинет психика. Вот так проснёшься утром — а труп выкопанного смородинового куста лежит рядом в постели. И курит.

Ференс очнулся, когда понял, что дикими глазами смотрит на развороченную постель, уже представляя себе этот ужас.

— Нет, а всё же про таблетки, — так и не унялся Ференс. — Ты вчера таблетки пил? Нет? Смотри, прошли неполные сутки, и чего? Что чувствуешь? Не пей всякую гадость! особенно экспериментальную. Эксперименты можно ставить только на тех, на ком можно по закону.

Он сгрузил посуду в раковину и привалился к холодильнику, неожиданно для самого себя сообразив, что вот сейчас этого мальчишку можно брать тёпленьким, и везти в Центр. А хотя нет, лучше, наверное, взять вот его данные, и подать честь по чести заявление на сотрудничество. А что? Будет вольный Ян, будет в Центр приезжать как на работу. Паёк там, соцпакет, зарплата. Ну чип в загривок — это не пуля меж бровей, верно? Опять же, гражданские права так-сяк, и это...

— Мда, — задумчиво протянул Ференс. — Задача...

+1

29

Ян неловко потоптался на месте, опустив взгляд и нервно теребя длинные рукава водолазки. Ференс, повторяя за ним слово "друг", как будто обвинял его в чём-то, а Ян не знал, в чём именно. Ему захотелось почему-то оправдаться, и оправдать заодно Сая - что они мало общаются, это правда, только ведь дело совсем не в этом, и Сай важен, Сай почти такой же, как он, просто он занят, у него страшная работа, за ним следят, он...
Впрочем, Ференс, кажется, не требовал никаких оправданий. Что, в конце концов, Ян мог действительно сказать на этот счёт? Сай - друг. По крайней мере, он на это надеется. Ян не знал, можно ли так Сая называть, но не знал и то, как можно назвать его ещё.
И Ференс так ничего толком и не разъяснил. Его ответ можно было расценивать в равной степени и как подтверждение догадки Яна, и как отрицание: может быть, это и в самом деле значило, что тот "центр", в котором Ференс работает, никак не связан с Тем Самым Центром - а может, это было прямое признание, что да, связан. В любом случае, ни один из перечисленным Ференсом "центров" не походил, по представлениям Яна, на тюрьму... да и совпадение в названии было довольно говорящим.
Но не спрашивать же его ещё раз, чтобы уточнить? Это уже походило бы на допрос. Яну стало неспокойно.
- Полгорода - не смогу, - отозвался он автоматически, отстранённо разглядывая указанное ему панно. - Даже с таблетками. Я не такой сильный. Спасибо за суп, мистер Ференс, было вкусно, я уже чувствую себя получше.
Выглядел он, правда, всё ещё не слишком хорошо: пусть даже он и выспался в кои-то веки, вчерашняя потеря крови к его виду потрёпанного не-жизнью зомбака ничего обнадёживающего явно не прибавила. Никуда не делись ни круги под глазами, ни могильная бледность, ни общая болезненная заострённость черт. Однако он уже мог более-менее крепко держаться на ногах (хотя его всё ещё временами пошатывало, словно от сильного сквозняка) и мог, по своим ощущениям, добраться на такси до церкви. С Саем необходимо было поговорить. Сегодня. А суп и правда помог - как минимум, упасть обратно на постель и проспать весь день его уже тянуло не так сильно.

Ференс снова завёл речь про таблетки. Было приятно, что он о нём беспокоится, но Ян не понимал, почему это важно: наркотики тоже вредили здоровью и рассудку, только ведь сам Ференс всё равно продолжал их принимать. Конечно, если он уедет от Пауля и разорвёт договор с ним (Яну страшно было об этом даже подумать прямо сейчас), то от таблеток придётся, естественно, отказаться, но...
Но сначала он должен кое-что сделать.
- Мистер Ференс...
Он подошёл к нему. Тот размышлял о чём-то, и Ян не знал, хочет он узнать, о чём, или боится этого. Что, если Ференс размышлял о том, как с ним поступить? Что, если...
- Я могу вас попросить кое о чём? - Ян несмело обхватил тонкими пальцами его ладони. Заглянул в глаза. Было видно, что просьба для него очень важная. - Пожалуйста, не говорите никому о моих способностях. Не рассказывайте обо мне. Не... - не выдавайте меня им, тем людям, если вы на них работаете, - он сглотнул, не договорив. - Я прошу вас. Есть место. Плохое место. Туда забирают людей со способностями. И меня заберут, меня запрут там и никогда не выпустят, я знаю. Я не боюсь смерти, это так. Но я боюсь этого места. Я показал вам вчера свою способность, потому что думал, что умру; и потому что я вам верю. Моя жизнь сейчас... немного в беспорядке, наверное, но... это ведь мой выбор, - от волнения он переплёл с ним пальцы, закусив на мгновение губу. - Там у меня выбора не будет. Так что... пожалуйста. Просто не... не говорите никому обо мне, хорошо? Я тоже о вас не скажу. Обещаю. Я могу вам верить, правда?
Если Ференс и правда работает в Центре - то это всё, что ему оставалось: попросить его не сдавать. Если же нет - тем лучше. Возможно, его просьба могла в перспективе поставить Ференса в неудобное положение, но Ян должен был озвучить её: ему было страшно. Он подумал: если Ференс его обманет, если Ференс его сдаст - он просто не вынесет. Он не сможет. Это будет слишком, после всех тех людей в его жизни, которые просто бросали его или намеренно делали ему больно.

Затем Ян, помедлив, отпустил его руки и отошёл на шаг.
- Мне нужно идти сейчас. Встретиться с другом, который звонил. У него... новости для меня. Но после встречи с ним я... - он вновь затеребил рукава. Вопросительно на Ференса взглянул. - Я вернусь сюда? Если вы не против. Если я вам ещё не надоел сегодня.
Он хотел бы вернуться. Ян нутром чувствовал, что новости Сая, какими бы они ни были, вполне способны заново - как тогда, в церкви - повергнуть его в отчаянье. Вряд ли этот разговор о Вэле будет менее болезненным, чем предыдущий, и Ян знал, что с этой болью лучше придёт сюда, к этим тёплым рукам, к этому голосу, к этому человеку - чем в дом Пауля, где ему только и останется, что забиться снова в свой угол и молча там ждать, когда немного улягутся эмоции.

Отредактировано Ян Венстра (2017-09-19 23:47:45)

0


Вы здесь » За закрытыми дверьми... » Флешфорвард » 5.10.13. Волк и кролик


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC