За закрытыми дверьми...

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » За закрытыми дверьми... » Настоящее: лето 2013 года » 20.08.2013 Нож, психолог и прочие неприятности


20.08.2013 Нож, психолог и прочие неприятности

Сообщений 1 страница 30 из 50

1

Участники: Эрвин фон Рейхсфрейгерр-Вартенслебен, Генри Обермайер

Краткое описание: Не самая обычная ночь в жизни заместителя главы Центра. Впервые за долгое время оказавшись в своей квартире в надежде отдохнуть от подчиненных, он обнаруживает под своей дверью истекающего кровью психолога. Совпадение?

0

2

Сердце бешено колотилось, норовя выпрыгнуть из груди. Пожалуй, только заранее принятый перкодон хоть как-то спасал ситуацию своим остаточным действием. Подавлять боль было слишком рискованно – и с точки зрения возможного срыва, и с точки зрения разоблачения. Генри в очередной раз с недовольством вспомнил, какой на самом деле у него низкий болевой порог. Повышенная чувствительность, проклятая причина неуправляемой эмпатии. При том, что подавление боли парадоксально делало его более уязвимым.
На лбу появилась испарина, лицо становилось бледнее с каждой секундой. Все, как и должно выглядеть при подобных ранениях. Потерпеть пару минут, ускоряя шаг. Придерживая торчащий из ладони с двух сторон нож.
Боль можно подавить. Можно, если другого выбора совсем не останется, и Эрвина, вопреки ожиданиям, не окажется дома. Вот и пресловутая дверь. Домофон с видеонаблюдением. Отлично, по крайней мере, не придется долго объяснять, какого рожна штатный психолог стремится попасть в квартиру своего босса именно в тот вечер, когда тот впервые за полгода добрался до квартиры. Генри аккуратно прижал рану и окинул себя взглядом. Разрезанная местами одежда успела пропитаться кровью во многих местах, украшая теперь Обермайера красно-коричневыми и бордовыми пятнами. Зрелище, конечно, не для слабонервных, но, к счастью, и зрителей планировалось немного. Достаточно было одного высококвалифицированного врача, которому он мог доверить свою руку. Одно неловкое движение, и рука потеряет подвижность. Этого Генри хотелось бы меньше всего.
А больше всего… Больше всего хотелось, чтобы эта проклятая боль утихла. Закинуться бы колесами еще, но так и до невменяемости недалеко. Потери контроля. Потери руки. Исключено.
Осторожно прижав раненную руку к телу, чтобы не повредить ее еще больше, он набрал номер квартиры и посмотрел прямо в глазок.
-Давай, Эрвин, спасай меня… - мелко подрагивая, нетерпеливо пробормотал себе под нос Генри. Счет шел на минуты.
Послышалось несколько протяжных гудков, которые, как показалось Обермайеру, длились целую вечность, после чего динамик выдал щелчок, обозначая наличие связи. Не дожидаясь голоса Эрвина (а сказать он мог что угодно), Генри хрипло проговорил:
- Эрвин, мне нужна твоя помощь… - нарочно обратившись на "ты", он осторожно поднял окровавленную руку, демонстрируя в камеру проткнутую насквозь ладонь.

+1

3

Есть что-то глупое в том, чтобы нанимать домработницу в нежилую квартиру. Но ещё глупее приезжать домой и там яростно чихать от накопившейся пыли. Эрвин попробовал один раз, и сделал простой вывод: дешевле и проще платить женщине, которая появляется раз в неделю и поддерживает квартиру в приемлемом состоянии. Вот и сейчас приехал, порадовался тому, что всё в порядке, и… уже через пару часов понял, что отвык. Насмерть отвык. Здесь не хватало главного — работы, тут было слишком обыденно и статично.

Однако он оплатил доставку продуктов и кучи бытовых мелочей, потратил сколько-то времени на распределение всего этого по отведённым местам. Эрвин даже принял ванну — да, после душа, но всё же ванну. В отличие от быстрой помывки под душем ванна предполагает наличие огромного количества свободного времени. Так что звонок в домофон застал его посреди весьма серьёзной практики: Эрвин старался расслабиться. Для этого нужно было ничего не делать, не думать о работе, лежать в воде, не напрягать мышцы, дышать размеренно и практически по счёту. Это было до такой степени сложно, что на звонок Эрвин отреагировал как на спасение плюс индульгенция собственной слабости: это не я не справился, меня отвлекли нехорошие люди, а так-то я бы смог.

— Эрвин, мне нужна твоя помощь…

Всё было в порядке — вокруг по-прежнему творился абсурд и хаос. 

— Спускаюсь, — коротко сказал Эрвин, открывая входную дверь для Генри и быстро заворачиваясь в халат. Мокрые неуложенные волосы болтались по спине, он поморщился. В Центре вообще как-то привыкли к его прилизанному виду, он был уверен, что подавляющее большинство подчинённых понятия не имели, что у него длинные волосы, убранные в низкий хвост.

Он не стал строить догадки, просто спустился на первый этаж. Сразу оценил состояние зрачков пострадавшего, скупо улыбнулся, подставил Генри плечо и завёл в лифт. Пока поднимались, мельком глянул на руку, молча одобрил, что оружие оставили в ране. Дело осталось за малым — довести до кресла и усадить.

— Не ложись, — предупредил Эрвин и взялся за телефон. — Я вызываю полицию и скорую помощь, или у тебя есть причины не обращаться к властям? Что ещё кроме руки?

Этих пары минут хватило, чтобы завершить предварительный осмотр. Тремор конечностей, губы бледные и подрагивают, зрачки реагируют на свет — не всё так плохо. Он видел и худшие варианты.

+2

4

Впервые увидев Эрвина в нерабочей обстановке, Генри немного растерялся и выдал неопределенное «Оу…». При всей своей наблюдательности он все же не заметил, что у босса длинные волосы, еще и настолько. Непроизвольно возникло желание их непременно потрогать. Запустить пятерню и провести пальцами сквозь все полотно волос, разбивая на пряди. К сожалению, обстоятельства пока совсем никак не предполагали такого маневра, да и волосы  были мокрыми, руки - грязными, а удовольствие - сомнительным.
Придерживая нож, он послушно оперся на плечо Эрвина и последовал за ним до квартиры. В лифте принялся разглядывать халат и поймал себя на мысли, что для раненного слишком уж он интересуется тем, как выглядит сейчас начальник. Впрочем, лучше было концентрироваться на чем-то внешнем, чем свалиться в обморок от болевого шока. Так как болевой шок не входил в планы, уровень боли Генри все-таки немного снизил. Жить стало значительно легче.
Как люди вообще выживают без этой способности?
Кресло. «Не ложись». Отлично. И в голову бы не пришло, а теперь захотелось. Генри немного не рассчитал – силы покидали его вместе с кровью быстрее, чем он рассчитывал. Или просто теперь организм решил, что можно расслабиться и довериться Эрвину?
- Я вызываю полицию и скорую помощь, или у тебя есть причины не обращаться к властям? Что ещё кроме руки?
Услышав про полицию, Генри непроизвольно вздрогнул и поежился. Последнее место, где ему хотелось бы оказаться сегодня. По большому счету, ничего криминального, но стоило ли рисковать? Как он объяснит, как на самом деле этот нож оказался торчащим у него из руки? Все равно никто не поверит. Даже сам Эрвин. Или, что еще хуже, поверят. Та же история с больницей. Так что остаток ночи он твердо планировал провести в гостях у шефа в его единоличной компании. 
И как донести эту мысль до шефа? Тут либо аргументы, либо эмоции. Эрвин, конечно, хорошо собой управлял, но это не значит, что эмоции не могли взять верх, замаскировавшись под вполне себе такой голос разума. Само по себе появление Генри – наверняка ситуация, выводящая из привычного равновесия. Нет, к черту аргументы. Все равно следовало проверить, насколько Эрвин сейчас лично вовлечен в процесс. И, по возможности, вовлечь его еще сильнее.
Руководствуясь принципом «фигня война, главное – маневры!» Генри хмуро поднял на Эрвина пристальный взгляд, в котором одновременно читалась озадаченность, страх и беззащитная мольба о помощи, такая, словно от того, что сейчас сделает Эрвин, зависит будущее не только Генри Обермайера, но и какого-нибудь небольшого государства.  Лихтенштейна, например.
- Эрвин… П-причины есть, - он нервно облизал пересохшие губы, опуская взгляд в пол и по-новому перехватывая раненную ладонь другой рукой. – Вам придется лечить меня самостоятельно, - и добавил ответ на второй вопрос. -  К-кроме ножа только царапины.
Он прикрыл глаза, тут же чувствуя, как тело медленно начинает заваливаться вперед.

0

5

Реакция Генри была, мягко говоря, странной. Однако размышлять по поводу этой странной реакции Эрвин решил потом. Расставлять приоритеты быстро — это почти так же полезно, как расставлять приоритеты правильно. Сначала — спасать, потом — вынимать мозг. Тем не менее, состояние Генри не отвечало комплексу полученных ранений.

— Что ты принял? — Эрвин осторожно придержал Генри за плечи, чтобы он не вписался лицом в пол. — Сосредоточься и перечисли, я должен знать, что ты принял. Наркотики, медикаменты, алкоголь. Чёрт... Если ты хочешь обезболивающее, ты должен сказать мне, что принял.

Он быстро прикинул перспективы, а главное — чем лечить, от чего лечить, и обойдётся ли он тем, что есть в квартире. Нет, тут конечно кое-что было, осталось ещё с того раза, как на Эрвина наскочил один из беглых подопытных, и он решил, что лучше на всякий случай подстраховаться. Да и аптечка у него больше напоминала филиал местной клиники.

— У тебя низкий болевой порог?

Эрвин аккуратно помог Генри встать. Неуверенно придерживал за плечи, и... помогал ему управлять мышцами. Он не так хорошо владел чёрной волей, и вообще старался не использовать, поэтому, едва только Генри привстал, Эрвин тут же уложил его на стол.

— Надо же, а всё думал, зачем мне такой длинный журнальный столик с таким запасом прочности... а вот, оказывается, зачем. Не дёргайся.

Что же, по крайней мере, отсюда он не упадёт, даже если потеряет сознание. Теперь можно и отлучиться. Эрвин быстро собрал всё, что считал необходимым, и для начала промыл и обработал кожу вокруг лезвия ножа, с обеих сторон. Да и само лезвие тоже подверглось обеззараживанию, насколько это возможно. Попутно быстро уколол кончики пальцев, проверяя чувствительность. Пальцы у Генри дёргались, значит, всё было в порядке.

— Успокойся, — Эрвин скупо улыбнулся. — Я пока ничего страшного и критичного не наблюдаю. Нож я сейчас извлеку из раны, но мне нужно, чтобы ты не двигал рукой. Будешь мне ассистировать.

Он говорил спокойно, да, немного лукавил. Конечно, Генри будет ему ассистировать, но главное, чтобы он проявил намерение. А вот неподвижность Эрвин как-нибудь обеспечит сам. Он аккуратно прижал запястье Генри к краю стола, обернул рукоять ножа салфеткой и крепко за неё взялся.

— Готов?

+1

6

Найдя опору в ладонях Эрвина, Генри снова открыл глаза и поднял взгляд, планируя дотянуться им до глаз Эрвина. Но взгляд решил остановиться где-то в районе живота. Что ж, пришлось отвечать так.
- Перкодон, одна таблетка, два часа назад.
Генри ожидал, что возникнут новые вопросы. Скорее всего, и возникли, но Эрвин  (Храни Господь мистера фон Вартенслебена!), судя по всему, решил оставить все это на потом, концентрируясь на том, что действительно важно. Такая сосредоточенность могла сыграть плохую службу психологу, и все же сейчас он был безмерно рад этому профессиональному качеству своего начальника.
- Низкий болевой порог. Любое обезболивающее исключено, - послушно ответил Генри, прекрасно понимая, что Эрвин и так уже это понял. Пожалуй, скорее для того, чтобы продемонстрировать собственную вменяемость.
И вот теперь, поднимаясь, в собственной вменяемости он сомневался. Что это было за странное чувство? Что-то похожее на автопилот, но все-таки, не автопилот. Автопилот – это рефлексы, инстинкты, но все такое свое и родное. А тут было ощущение, что он не управлял своим телом. Точнее, что своим телом управлял не он.
А кто, если мы с Эрвином тут одни? Или это галлюцинации от болевого шока? И ведь не спросишь напрямую…
Улегшись на стол, Генри попытался сосредоточиться на собственном дыхании и успокоить тот рой мыслей, который жужжал в голове. Все смешалось, люди, кони… Мысли о том, что Эрвин наверняка догадается о том, что ему ни разу не больно. Мысли о том, что стеклянные столы, способные выдержать на себе пару взрослых тех, созданы не для того, чтобы их царапали ножами. Мысли о том, что при неудачном извлечении он может лишиться руки.  Мысли о том, как это выглядит со стороны, когда повреждаешь руку в одном месте во второй раз. Мысли о том, есть ли у Эрвина что-нибудь под халатом. Мысли о том, правда ли Эрвин может управлять другими людьми. Мысли о том, сколько крови он потерял на самом деле. Мысли о том, что у Эрвина длинные волосы. Мысли о том, когда ему можно будет закинуться обезболивающим. Все это крутилось в голове одновременно, разрывая мозг на части. Эрвин велел не дергаться, и это было самое сложное.
Вдох… Выдох… Вдох… Выдох. Просто дождаться, пока вернется Эрвин и сделает свое дело. Знать бы еще, какое оно, дело Эрвина.
Наверное, шеф вернулся быстро – не в его правилах оставлять невменяемых пациентов в одиночестве. Наверное. Генри это показалось вечностью.
Был ли Генри готов к тому, что из него будут вытаскивать нож? О да. Уже часа два как. Еще ножа в руке не было, а он, такое ощущение, что уже был к этому готов.
Оставалось только настроить болевые рецепторы. Может, Эрвин спрашивал об этом? Хорошо, если нет. Но было очень кстати. Перестраховаться и «на ноль». Почему бы и нет?
Облизав пересохшие губы, он поднял на Эрвина взгляд и хрипло прошептал:
- Готов.
Если закрыть глаза, почти ничего не почувствуешь.

+2

7

— Четыре с половиной миллиграмма оксикодона, триста двадцать пять аспирина, два часа назад. Свёртываемость крови... мммм, зря... — задумчиво протянул Эрвин, на всякий случай перепроверяя лишний раз реакции Генри и просчитывая последствия. Что он сдуру дёрнет рукой и себе же навредит, Эрвин не опасался. Это была его мера ответственности. Однако проверять везение алгеброй, как выражался иногда один его знакомый, он не собирался. Рука Генри была надёжно прижата к столу, оставалось надеяться, что ему не придёт в голову отбиваться. Для этого Эрвин аккуратно взял его за вторую руку, положил её на край стола и сжал ему пальцы, мол, держись за край, дорогой коллега.

Пострадавшая рука удерживалась в абсолютной неподвижности от кончиков пальцев до плеча исключительно чёрной волей, и для Эрвина это было уже многовато. Он не был асом в управлении своей способностью, не тренировал её и, откровенно говоря, вообще старался о ней забыть. Но в таких редких случаях она была незаменима.

Он вытаскивал нож без резких рывков, максимально аккуратно и собрано. Эрвин не был врачом-травматологом, не занимался ножевыми ранениями, но он в принципе был хорошим хирургом, поэтому после извлечения ножа дальнейшие действия были уже автоматическими. С регулярной проверкой чувствительности, с остановкой крови и наложением швов. В конечном итоге Эрвин наложил повязку, выдохнул и удовлетворённо отметил:

— Теперь можно заняться остальными царапинами. Но сначала, пожалуй, всё-таки обезболивающее.

Эрвин отлучился буквально на пару секунд, принёс из морозильной камеры пару упаковок замороженного зелёного горошка и обложил ими забинтованную руку. Бросил взгляд на часы, засекая 15 минут. В принципе, ледяной компресс вполне действует, как слабое, но всё же обезболивающее. Заодно и отёк тканей быстрее пройдёт.

Он не читал нотации. не задавал лишние вопросы. Как будто видел Генри в первый и в последний раз. В какой-то мере так и было — сейчас перед Эрвином было всего лишь страдающее человеческое тело, и он обладал необходимой квалификацией, чтобы подлечить нанесённые этому телу повреждения. По возможности не забывая о том, что перед ним живой человек в сознании, и страдающий от боли. С низким болевым порогом.

Эрвин сполоснул руки, провёл по губам Генри ватным тампоном, смоченным в питьевой воде, и занялся остальными проблемами. Там, где одежда была мокрой от крови и изрезанной, были пресловутые «царапины». Ему было неудобно, приходилось или стоять на коленях возле низкого стола, или сильно наклоняться. Пожалуй, на коленях удобнее, не так болит спина.

— Полагаю, вы не будете сдавать эту одежду в починку, — прокомментировал Эрвин свои вольные действия с ножницами и остатками шмоток. Дёрнул бровью, глядя на порезы, снова взялся за антисептик и практически начал мыть вверенное ему тело.

— Как ты себя чувствуешь? — он сбивался то на «ты», то на «вы». Пожалуй, это единственное, в чём выражалась лёгкая нервозность. Эрвин не мог не думать о том, в какую конкретно передрягу попал Генри, что довёл себя до такого состояния. и, разумеется, глубоко не одобрял употребление медикаментов ради наркотического эффекта. Он просто не мог это одобрять.

+2

8

Находиться ночью в квартире шефа.
Лежать перед шефом на стеклянном журнальном столе.
Практически без одежды.
Созерцать, как шеф ползает перед тобой на коленях.
С длинными распущенными волосами.
В халате.
Под которым все еще ничего нет.
Чувствовать, как осторожно он касается твоего тела.
Это вполне себе потянуло бы на заявку на один из самых желанных вечеров в его жизни, если бы, конечно, не саднящая рука и не куча незначительных, мелких, но все-таки порезов по всему телу.
Генри Обермайер ранее в мазохизме замечен не был. Но сейчас он градус за градусом снижал управление болью, позволяя себе с каждой секундой чувствовать чуть больше. Боль нарастала, а вместе с ней возрастала и чувствительность остальных рецепторов. Прикосновения стали более ощутимыми.
Низкий болевой порог, повышенная чувствительность кожи – избалованность тела способностью упрвления. Без подавления ощущений тело чувствовало практически всё.
«Боль – это непонятый экстаз», - говорил своим клиентам Генри Обермайер, тыкая в очередную болевую точку психики. Или ударяя клиента по лицу. Но на себе никогда не проверял.
А теперь такая отличная возможность.
Генри начал более интенсивно дышать, как по обычаю предлагал сделать это своим клиентам, словно выдыхая боль, пропуская через себя, выводя на тонкое восприятие. Затем с каждым выдохом он начал негромко постанывать, и громкость стонов нарастала вместе с болью.
Тело чувствовало боль. Тело чувствовало прикосновения. И оно получало от этого удовольствие. Генри погрузился в состояние сродни трансу, и в этом состоянии он глубоко беседовал со своим телом, раскрывая в нем новые грани и особенности. С каждой секундой ему становилось больнее, и вместе с тем он обретал какую-то новую степень свободы и осознания самого себя. Это был глубоко интимный процесс, и в какой-то момент Генри перестал осознавать, что он не один. Как Эрвин относился к нему как к обезличенному телу, так и сейчас он воспринимал Эрвина как безликий фактор меняющейся внешней среды.
Из этого состояния его выдернул голос шефа, который, кажется, пошутил. Генри ухмыльнулся из вежливости, чуть сконфузившись и тяжело дыша, пытаясь вернуть себе то блаженное состояние предэкстаза, но сейчас оно было потеряно безвозвратно. Облизав губы, Генри тяжело вздохнул.
— Как ты себя чувствуешь?
Разумеется, Эрвин спрашивал про физическое состояние. Но Обермайер в первую очередь чувствовал себя неловко, как будто его застукали за чем-то неприличным. Впрочем, они оба, как врачи, могли объяснить, почему у пациента на операционном столе встал член во время процедуры. И, скорее всего, будучи сосредоточенным на самой процедуре, он ничего не заметил – ни стонов, ни эрекции.
- Холодно. И в туалет надо, - честно признался Генри, мелко подрагивая всем телом.
А еще хочется снять с Вас халат и слиться в порыве страсти, - подумал Обермайер на случай, если Эрвин все-таки телепат.

Отредактировано Генри Обермайер (2016-07-31 01:13:53)

+3

9

Одно из неотъемлемых прав человека — заблуждаться. Эрвин встречал разные заблуждения, иногда ловил себя на этом же прегрешении, поэтому сейчас реакция тела пациента на банальную боль его не смутила. Он всего лишь философски подумал где-то очень глубоко, что бывает и так. Шутить по поводу эрекции у пациента в лабораториях нейрохирургического отделения было не принято. Физиология это не предмет для шуток, а зубоскалить Эрвин разучился, кажется, ещё в студенчестве. И стоны не прошли незамеченными, игнорировать признаки жизни у пациента Эрвин разучился ещё раньше.

По большому счёту, всё, что требовало зашивания, было зашито, всё было обработано и продtзинфицировано, кровь была остановлена. Ещё в несколько щелчков ножницами Генри был полностью освобождён от одежды и подвергнут внимательному осмотру. Обувь с него Эрвин великодушно снял.

— Я отведу. Тем более всё равно нужно проверить, — Эрвин на всякий случай ещё раз проконтролировал реакцию его зрачков и чувствительность пальцев руки. — Нет ли пропущенных ран на спине.

Скорее всего, их не было, но он мог рассказать несколько довольно неприятных моментов, которые случались с пациентами в разных странах только из-за того, что медики поленились проверить.

Отнести я тебя не смогу, — честно признался Эрвин. — Поэтому два варианта. Ты идёшь сам, с моей помощью, разумеется, или я принесу какую-нибудь ёмкость. Но встать всё равно придётся, не можешь же ты оставаться на столе.

По давно приобретённой привычке Эрвин зажал между пальцами пропитанный нашатырным спиртом кусочек ваты, на случай, если герр Обермайер вздумает сползать в обморок. Помог сначала сесть, и как раз осмотрел спину, с которой всё было в порядке. Упасть Генри, уж конечно, не упал бы. Вряд ли Эрвин позволил бы ему свести на ноль все усилия по приведению в порядок его тела — зачем ему экстрим в виде сотрясения мозга, полученного в результате падения с высоты собственного тела?

Так что всё ограничилось повторением той же хватки, что Генри успел испытать на себе в процессе затаскивания в квартиру. Таким порядком Эрвин без спешки аккуратно доставил его в туалет и. честно говоря, несколько выдохнул. Устраивать стыдливые реверансы по поводу естественных отправлений организма, который на данный момент являлся пациентом, Эрвин не считал нужным. Он как раз прикидывал в уме, куда деть это внезапное приобретение и пришёл к довольно кислому выводу — исключительно из соображений гуманизма, придётся пожертвовать гостю свою кровать. Потому что диван хотя и заявлял ценником о своей восхитительной комфортности, но врал, как и большинство разрекламированных предложений. Нужно было избавляться от этого неудобного предмета меблировки.

— Сейчас я тебя уложу, а разбираться, выговор какой степени строгости следует тебе вынести, мы будем после того, как организм придёт хотя бы в относительную норму, — Эрвин подумал, что вообще было бы неплохо поставить ему капельницу. Исключительно детокса ради. Но это уже в постели.

— Если что-то ещё нужно — говори.

+2

10

Как, в принципе, Генри и ожидал, Эрвин по-прежнему вел себя как высококвалифицированная машина для убийств. В смысле, для лечения, конечно, хотя принципиальной разницы Генри не видел. Создавалось впечатление, что при необходимости он бы бровью не повел и воткнул извлеченный из ладони психолога нож прямо ему в сердце, если бы была поставлена такая задача. Разве что посетовал бы, что поцарапал стеклянную столешницу, и то, скорее, потому что так принято. Но это ощущение было обманчивым, и Генри отдавал себе отчет, что вряд ли в Центре найдется более чуткий специалист. И все, что он сейчас делал – технично и безэмоционально – он делал исключительно с заботой о пациенте. Деталей, подтверждающих это в мелочах, было много. Хотя, конечно, надо отдать должное, что чутких специалистов в Центр вообще-то не приглашали.
В общем, Генри все это не устраивало. Ему нужны были совсем другие проявления, и он перебирал уловки, как «вскрыть» эмоции Эрвина как бывалый домушник подбирает подходящий ключ к двери, за которой спрятаны горы золота.
Эмоции, нужны эмоции. А для эмоций нужно было выйти в поле личных отношений, в то время как сейчас они проявлялись как врач и пациент. В голове начали щелкать схемы.
Вариант первый. Начать извиняться за то, что пришел и посыпать голову пеплом, сокрушаясь, что испортил такому отличному человеку вечер. Не сработает. Отметается.
Вариант второй. Начать заливать какую-нибудь личную бурду. Вызовет скуку и желание вырубить чем-нибудь механически. Отпадает. Вообще любые разговоры отпадают – не сработают, зона комфорта.
Вариант третий. Умудриться упасть или приложиться обо что-нибудь головой. Утвердится в позиции врача. Отпадает.
Вариант четвертый. Начать сексуально домогаться. Не будет воспринято всерьез, будет списано на побочный эффект от наркотиков. Скорее всего, вырубит механически. Отпадает.
Вариант пятый. Случайно распахнуть ему халат. Не придаст этому значения и просто запахнет обратно. Отпадает.
Не хватало какого-то точечного удара, какой-то детали, которая вызвала бы эмоции в принципе. А потом можно было бы их направить в любое нужное русло. Мозг Генри находился в напряженном поиске, пока он, опираясь на Эрвина, медленно передвигался по квартире. И только когда его тело оказалось на кровати и шеф что-то сказал про выговор, картинка в голове схлопнулась внезапным озарением: Эрвин осуждает его за прием препарата. Значит, не в курсе. Мозг тут же нарисовал схему: смутить, пристыдить, оскорбившись, протащиться на чувстве вины.  А если еще и недюжую выносливость продемонстрировать… 
Генри молча позволил Эрвину укрыть его одеялом, и только потом, притупив его бдительность собственной покладистостью, приподнялся на локтях с видимым (но фальшивым) трудом и хрипло проговорил мрачным тоном так, словно задет в крайней степени и сдерживает себя из последних сил:
- У меня хронический болевой синдром, и я принимаю наркотические анальгетики больше 15 лет по назначению врача исключительно в медицинских целях,  - мрачно раздувая ноздри, он с все тем же фальшивым трудом сел на кровати, а затем и вовсе встал, слегка покачиваясь. –   Я думал, Вы знаете. Следовало бы знать… - Прозвучало как надо, с горечью, с разочарованием, с ярко выраженной претензией. Генри оперся на стену и сделал несколько шагов вдоль нее в сторону выхода. – Эрвин, простите за упрек, я ценю то, что Вы для меня сделали…, - а это прозвучало искренне. Чтобы добить на контрасте.
Психолог остановился, навалившись на стену так, словно пытаясь не упасть. Он прикрыл глаза, тяжело дыша, и прикусил губу, всем своим видом изображая «Да, мне настолько хреново, что я едва стою на ногах, но я все равно должен отсюда уйти".
Это должно было сработать. Хоть Эрвин и пытался изобразить, что для него нет ничего личного в этой ситуации, но все-таки Генри он в больницу не отправил. Позиция «Я – хороший человек, и всегда все делаю правильно». Личная позиция, устойчивый образ хорошего себя. Это Обермайер мог на своих суицидально настроенных пациентов орать "Чмо ты и нахрен никому не нужен, пойди и убейся, не трать мое время!". Эрвин, скорее всего, и представить не мог, что поставит под угрозу здоровье пациента. И сейчас, когда Генри поставил это под сомнение (косвенно, конечно, не в лоб же в таком обвинять) важной задачей станет переубедить пациента в том, что он неправ в своих выводах. А это уже было личным.
Цепляние за образ себя благородного. Отлично.
Генри открыл глаза и бросил стыдливый беглый взгляд, умоляющий о помощи, на шефа. И тут же зажмурился, с досадой простонав, словно корил себя за непозволительную проявленную слабость. И сделал еще один шаг в сторону входной двери.

Отредактировано Генри Обермайер (2016-08-12 00:33:18)

+3

11

В своей профессиональной практике Эрвин с кем только ни сталкивался. Он никогда не пытался классифицировать психологические портреты своих подопечных, в первую очередь потому, что это было бесполезно от слова «совсем». Но подозревал, что на его столе побывали в том числе и психопаты разных конфигураций, по крайней мере, они вели себя, как психопаты. Или Эрвин так себе представлял психопатов. Это очень упрощало жизнь, если пациент начинал внезапно выдавать какие-то странные психологические реакции, Эрвин это конспектировал, а мысленно говорил себе «психопат какой-то», и на этом всё заканчивалось без лишних терзаний.

Генри, вопреки всем ожиданиям, оскорбился, а Эрвин к этому был не готов. Он был вполне доволен тем, что уладил ситуацию, Генри сейчас должен был закрыть глаза и уснуть или, по крайней мере, поплакать, как живой человек. А он внезапно высказал претензию, встал и потащился к дверям. Эрвин как стоял на пороге спальни, так и остолбенел. Даже сделал шаг в сторону, чтобы пропустить внезапно взбунтовавшееся чувство собственного достоинства, пробудившееся в герре Обермайере. Пожалуй, только озадачено покусал себя за нижнюю губу, понятия не имея, что с этим делать. Ему ясно было плохо, он еле стоял на ногах. Кое-что изображал, не без того — мышечные реакции выдавали Генри, по идее, у него должны были подгибаться колени, если ему на самом деле так плохо, как он изображает, а подгибающиеся колени выдают себя поджимающимися пальцами ног. Человек, пытающийся не упасть от слабости, безотчётно поджимает пальцы ног, телу кажется, что так устойчивее. Наверное, это память каких-то дремучих предков, если верить в теорию эволюции. Эрвин смотрел на голые ноги Генри Обермайера и не замечал этих безусловных сигналов, свидетельствующих о декларируемой степени слабости.

И это застало Эрвина врасплох. Он очень редко подвергался откровенным манипуляциям личностного характера, ему везло. Поэтому распознать такую манипуляцию он с горем пополам мог, поймав на чистых несоответствиях нейротипа, а вот классифицировать как манипуляцию — нет. А самое омерзительное заключалось в том, что он действительно должен был знать и помнить, претензия была справедлива. Эрвин открыл было рот, чтобы что-то сказать в своё оправдание, но вместо этого увидел, как Генри сделал ещё один шаг к двери. Он что, собирается уйти отсюда голым? Господи, какой скандал... Только этого не хватало.

— Сделайте одолжение, вернитесь в кровать, — наконец проговорил Эрвин так сухо, как будто просил передать лист бумаги формата А4. Это не очень вязалось с бросившейся в лицо краской. Эрвин вообще редко краснел, это было несвойственно его темпераменту.

— Я приложил достаточно много усилий, чтобы довести вас до постели, — нет, это прозвучало слишком двусмысленно и пошло, но слово вылетело раньше, чем Эрвин успел задуматься. — И настаиваю, чтобы вы прекратили поползновения в сторону двери... — он резко выдохнул и неожиданно для себя не удержался на тонкой проволоке самообладания. — Генри, какого чёрта? Прекрасно, да, я признаю, я проявил чёрствость и непрофессионализм, приношу свои извинения, если задел ваши чувства, но из моей двери не выйдет голый мужчина в окровавленных повязках и не пойдёт по городу нагишом.

На этом Эрвин закончил вербальные объяснения, они всё равно не очень удавались — у него от этой ситуации язык костенел и начинал активно бороться за независимость от мозгов. Бесился Эрвин фон Рейхсфрейгерр-Вартенслебен редко, но метко. Генри был в абсолютной безопасности на положении раненого, Эрвин решил прекратить спектакль самым надёжным и проверенным способом. Он просто подошёл к нему, подхватил на руки, отнёс в кровать, водворил на место, укрыл одеялом и с громким стуком поставил рядом на тумбочку бутылку минеральной воды. И вот тут-то его нагнала расплата. Эрвин заторможено и очень аккуратно сел на край кровати рядом с Генри, положил руки на колени и закрыл глаза. Сидел неподвижно и прямо, как будто доску к спине привязали. Медленно потянул воздух, ноздри дрогнули.

— Я действительно пропустил это место в вашем резюме. Признаться, я сейчас не вспомню, читал ли я его вообще. Потому что, чёрт возьми, мне не стоило поднимать такой вес.

От острой боли в спине у Эрвина едва слёзы не выступили на глазах. Нет, он умел с этим справляться, но для этого нужно было перетерпеть буквально несколько минут. Он выдохнул короткими рывками и выгнулся назад, сильно закусил губу и резко развернул корпус влево. Послышался сухой щелчок, в спине хрустнуло, и Эрвин уже свободнее задышал, согнулся, опираясь коленями на локти, опустил голову. Блаженное ощущение от проходящей боли заставило расслабиться.

Господи, как хорошо... — пробормотал он себе под нос. — Пожалуйста, не заставляйте меня повторять. Я вас всё равно не выпущу в ближайшие несколько часов, поэтому лучше если вы поспите. А болевой синдром лечится, — он бездумно погладил Генри по руке, находясь в состоянии лёгкой эйфории от отступившей боли. — В нашем учреждении — лечится. Что случилось, и почему в твоей руке торчал нож?

Эрвин снова перешёл с отстраняющего «вы» на более близкое «ты».

+2

12

Сначала все было хорошо и шло по плану. Эрвин занервничал, начал что-то говорить, местами получалось не совсем прилично, и Генри это радовало. Он ожидал, что начальник предпримет все усилия, чтобы вернуть его в кровать, и тогда можно было бы хорошо так посопротивляться и вдоволь облапать доктора фон Рейхсфрейгерра-Вартенслебена со всех стратегически важных сторон. Других вариантов не было, потому что отпустить Генри он не мог.
Но что-то пошло не так, и Обермайер с досадой заметил, что у него пробелы в информации. Эрвин поднял его тело с такой легкостью, словно тот был астеничным мальчиком лет 16.
Что за?.. Еще одна сверхспособность?!
Генри растерялся на несколько секунд и лишь с опаской придерживал Эрвина целой рукой за шею, пытаясь срочно перестроить план действий. Потому что способности способностями, а инстинкты все-таки подсказывали, что эта конструкция не такая надежная, какой кажется.
И таки-да, оказалось, что шеф к таким физическим нагрузкам готов не был, и двигала им не сила, но решимость вперемешку с глупостью. Как он мог не понять, что Генри довольно-таки тяжелый, хотя дважды помогал ему передвигаться, было загадкой. Значит, уловка Обермайера попала-таки в цель, и Эрвин, поддавшись эмоциям, резко тупанул. Безошибочный индикатор. Если только он действительно не обладал суперсилой, и теперь не пытался сымитировать ее отсутствие. Определить, насколько это могло быть правдой, было сложновато – если он делал так много раз, то научился делать это мастерски.
В общем, что делать дальше, было непонятно. Действительно лечь спать и уснуть? Проснется он все равно в квартире босса. Завтра выходной, но завтра придется начинать все сначала. И, к тому же, было непонятно, как Эрвин поведет себя завтра. Отправит если не в больницу, то лично отвезет в Центр и передаст в руки какого-нибудь садиста. И совсем «замечательно» будет, если ему «вылечат» болевой синдром. Которого нет. И придется отказаться от наркотиков. Как потом бороться с ломкой? Вопрос хороший. Генри с иронией подумал о том, что действительно, его вылечат, делается это на раз два – в ошейник, и вот уже никакой ломки, потому что никакой способности. Пока вся эта волокита с сотрудничеством закончится, Бладер его точно прикончит. Было бы хорошо, если бы Эрвин забыл про болевой синдром к утру. Но он не забудет. И придется либо исповедоваться ему во всех грехах, либо надеяться на то, что Эрвин «ошибся», и его болевой синдром «не излечится». Впрочем, если подключат телепата или какого-нибудь целителя, то без вариантов. В общем, надо было это как-нибудь замять. В конце концов, если у Эрвина тоже способность, будь то суперсила и способность управлять чужими мышцами, то исповедаться ему не такая уж и плохая идея.
Но это все потом. Сейчас нужно было продолжать свою игру. Времени было мало, и неудобный вопрос уже прозвучал.
Можно было ответить заготовленным уклончивым «Неудачный эксперимент», а при более подробных расспросах пояснить, что столкнулся с мутантом и отчасти перешел границы самообороны. Но это бы закрыло гештальт, успокоило Эрвина и сыграло бы совершенно не в его пользу. А тут – такое поле для фантазий, если им грамотно воспользоваться.
И все же за последние две минуты произошло несколько вещей, которыми шеф застал его врасплох. В общем, надо было импровизировать. Сознание быстро зацепилось за поглаживание по руке.
Подарок судьбы.
Генри судорожно вздохнул, облизав губы, и положил голову Эрвину на колени, начиная поглаживать его по внутренней части бедра целой рукой.
- Ты не хочешь этого знать, - с кокетливой нежностью в голосе проговорил Обермайер.
Если его тогда от рукопожатия вынесло, интересно, что произойдет сейчас.

+2

13

Медленно и со скрипом до Эрвина начало доходить, что Генри что-то нужно. Но что? И почему от него? Увлечённый собственной проблемой со спиной, он не слишком обратил внимание на то, что слишком быстро для сильно обиженного и оскорблённого Генри успокоился и покорно принялся пролёживать кровать. Однако не заметить, как кто-то фривольно укладывается головой на колени и интимно гладит по внутренней стороне бедра, это надо быть мёртвым. Эрвин пока что к мертвецам себя не причислял, более того, чувствовал себя довольно неудобно, сидя тут в тонком халате на голое тело.

— Ты не хочешь этого знать.

Эрвин опустил голову, глядя на Генри сверху вниз и стараясь не слишком каменеть всем телом.

— Нет, — тихо выдохнул он.

Подумал, что это слишком похоже на подтверждение «нет, не хочу этого знать», и добавил:

— Нет, я хочу знать.

Тогда, в кабинете, его напряжённое рукопожатие было обусловлено простой зацикленностью на сохранении рабочего инструмента в безукоризненно идеальном состоянии. Руки. Сейчас Генри не посягал на руки нейрохирурга, но Эрвин достаточно сложно воспринимал поползновения в телесном направлении, и сейчас озадачено пытался разобраться и сравнить.

Когда-то, не так давно, он на стенку лез из-за того, что один ушлый итальянец принялся за ним ухлёстывать, заваливать розами гостиничный номер и трогать за задницу в лифте. Но бесился Эрвин не поэтому. Бесился он лишь потому, что посягал итальянец не на его тело, а на тело Карлайла Вонга, с которым они по стечению обстоятельств «поменялись тушками». Сейчас Эрвин неожиданно обнаружил, что такого идеально белого бешенства от фривольной ласки он не испытывает, хотя и не заинтересован в продолжении.

Он всегда категорично говорил о себе, что он однолюб. Закоренелый и законченный. Отсутствие Вонга рядом не значило ровным счётом ничего, Эрвин не собирался пускаться в загул и изменял только с работой, отдаваясь ей со всей страстью, на которую был способен.

Однако и хватать наглую руку Генри он не собирался — по тем же соображениям. Руками не трогать потенциально опасные объекты. По возможности. Совсем запереть руки в сейф не представляется возможным, что очень жаль. Поэтому Эрвин сдвинул ноги и зажал его руку, чтобы не ползла дальше, и очень осторожно погладил Генри по голове, готовый одёрнуть руку в любой момент. Он понятия не имел, что Генри делает и зачем. Самолюбие Эрвина всё оставалось в профессиональной сфере, самолюбованием он вообще никогда не страдал, поэтому даже сейчас не мог заподозрить Генри, что он устроил это развесистое предприятие только ради сомнительного удовольствие затащить его в постель. В интимном смысле этой расхожей фразы. А раз нет, то зачем? И почему он так странно себя ведёт?

Сталкиваясь с чем-то непонятным Эрвин начинал испытывать банальный азарт исследователя. Раскопать и понять! Срочно! Он снова провёл пальцами по волосам Генри и с сожалением понял, что в его случае раскопать и понять можно только хирургическим путём. И то не факт.

— Генри, — очень осторожно, как в беседе с душевнобольным, позвал он. — Ты приводишь меня в замешательство. Это твоя нормальная реакция на опиаты?

Возможно, действительно стоит поставить капельницу...

+2

14

Эрвин радовал своей реакцией. Во-первых, эмоций было предостаточно. От их избытка ныло левое бедро, а еще шеф застыл, как вкопанный. Во-вторых, он не сопротивлялся. Будь он решительно против, то уже так или иначе однозначно дал бы понять, а скорее всего просто встал бы или хотя бы отодвинулся. А его сведенные коленки вообще можно было воспринять как кокетство, будь он девой лет 15. Не хватало только стыдливого румянца, хотя, конечно, в полутьме он просто мог его не заметить. А еще Эрвин начал дышать чаще.
Еще и по голове погладил. Ну, совсем невинная идиллия, если смотреть глазами обывателя. Но переводя на человеческий язык все его поведение говорило «Я хочу тебя, но не хочу говорить об этом прямо». Вообще, распространенная модель среди женщин и геев. Чтобы потом, вспоминая, что было, объяснять себе «Невиноватый я, он сам пришел». Все сходилось.
Даже его «нет» прозвучало не как реакция на фразу Генри, а как реакция на его действия. И это психолог мог бы воспринять всерьез, если бы Эрвин тут же не поправился. Это даже позабавило, потому что подтвердило мысль, что шеф ни в коем случае не хочет, чтобы Генри решил, что он против. И, скорее всего, он этого даже не осознавал.
Ох, уж эти табуированные темы! "Я просто сделаю вид, что ничего не происходит"
Что ж, вариантов в любом случае было два. Либо идти до конца и склонять к интиму, либо давать задний ход и выруливать на искренность. Поддельную, конечно, но от настоящей не отличить.
Эрвин задал вопрос, и это бы совершенно развеселило Генри, если бы он наблюдал со стороны. Потому что внутренний психологический переводчик тут же перевел: «Ты хочешь меня, потому что я тебе нравлюсь, или потому что ты под кайфом, и тебе все равно, с кем?». Наверное, все-таки изнасиловали когда-то. Может, наркоман какой и изнасиловал.
Генри так ничего и не сказал. Мысль о том, что Эрвин хочет и ломается, его возбуждала. Он, тяжело дыша, ухмыльнулся, облизал пересохшие губы, скользнул ладонью по верхней части бедра и положил ладонь на его пах. Ну, как положил, скорее, наткнулся на ощупь. 
Да Вы в отличной форме.
Необходимость объяснять свое поведение отпадала.
Все правильно сделал.
Однако только этого было недостаточно: риск, что Эрвин сольется именно после этого, был велик. Поэтому нужно было срочно брать быка за рога, а шефа за яйца. Не теряя времени, Генри сел, выравниваясь с Эрвином, и стремительным движением распахнул полы его халата, стаскивая его с плеч и глядя ему прямо в глаза, словно принимая экзамен.
Ну, в принципе, вот она, точка невозврата, Эрвин фон Рейхсфрейгерр-Вартенслебен.
Даже в голове фамилия босса прозвучала так, словно он сам себе пытался сделать минет.

+3

15

Хочешь, хочешь, я знаю, хочешь,
Я точно знаю, хочешь,
Хочешь и молчишь, я знаю.

© кабаре-дуэт Академия.

Можно сколько угодно брыкаться и отнекиваться, но вынужденное воздержание, которое длилось уже около года, давало себя знать. На приёме у сексолога Эрвин сумел бы сформулировать это очень корректно, и даже дал бы исчерпывающие объяснения, почему именно так. Собственный темперамент не доставлял ему особых хлопот, а умение сублимировать и перебрасывать любые телесные порывы в рабочий энтузиазм было отточено до идеала. Он не скатывался до маразма, не вёл беседы с собственным пенисом и, пожалуй, был в своё время изрядно изумлён, когда узнал, что многие мужчины на самом деле разговаривают со своими гениталиями. По мнению Эрвина это был симптомом психического заболевания, способного развиться в опасную манию.

Однако сейчас он был на грани того, чтобы не задать вопрос собственному члену. И звучал этот вопрос так: «Какого чёрта?»... К Генри у него не было, пожалуй, ни одной претензии. Боль вполне способна сворачивать не в ту сторону и устраивать небольшой кордебалет с нервными окончаниями. Изящный оверкиль из болевых ощущений в сексуальные был, пожалуй, самым безопасным природным обезболивающим. Все претензии в сложившейся ситуации у Эрвина были к себе самому. Так что когда Генри явно не в себе решил потрогать его за интим, нащупал он вовсе не инертный и расслабленный пенис, а вовсе даже наоборот (нет, не вагину), а Эрвин неожиданно для себя прокомментировал это коротким невнятным звуком сквозь стиснутые зубы.

Это было неловко. Какая глупая ситуация. Сейчас герр Обермайер расшаркается, извинится, и как благонравный пациент уляжется на место. Головой на подушку, всем остальным телом под одеяло. Выдрессированный и, в общем-то, неизбалованный лаской организм нейрохирурга немного понедоумевает и успокоится. Вместо этого герр Обермайер решительно сел, как-то начисто забыв о том, что только что умирал и еле ползал, и принялся сдирать со своего начальника халат. Это было до такой степени дико и нелепо, что Эрвин не удивился идиотской мысли, повисшей в звенящей пустоте черепной коробки: «Ну, по крайней мере, я только что из ванны».

Следом за ней пришла ещё одна, которая слабо и невнятно лепетала что-то про недопустимость сексуальных контактов одновременно с пациентом и сотрудником, да ещё и подчинённым, кроме того, воспользоваться его дезориентированным положением — это ещё и подло. Но лепет был такой невнятный...

А чёртов Генри молчал! Он просто молчал и смотрел, предлагая самостоятельно интерпретировать его поведение! И любой заданный вопрос прозвучит абсолютной нелепицей и клиническим идиотизмом! Эрвин приоткрыл было рот, чтобы сказать что-то очень правильное и даже веское, и с таким же успехом закрыл рот, так ничего и не сформулировав. Вместо этого он сделал ещё одну глупость — притянул Генри к себе ближе, потому что, чёрт побери, спина ещё не успокоилась, и взял его двумя пальцами за подбородок. Успел пожалеть, что не телепат. Тут же успел порадоваться, что не телепат, причём до такой степени порадоваться, что впору перекреститься. И вместо длинных объяснений или вопросов поцеловал его, прихватывая пересохшими губами его губы. Если поцелуи бывают вопросительными, то это был именно он. С большим количеством вопросительных знаков.

+2

16

Если до этого в недоумении и удивлении находился его начальник, то теперь пришла очередь изумиться и самого Генри. Эрвин его взял и поцеловал, уму непостижимо! На такой поворот психолог рассчитывать не мог, хоть и очень на это надеялся. Первым порывом было желание тут же оторваться от шефа, посадить его рядом и читать долгую рефлексивную лекцию о том, насколько это опасно, совершать подобные действия в подобных обстоятельствах. Например, сейчас он сексуально домогается до своего подчиненного, который находится в состоянии шока от ножевого ранения и дозы принятых наркотиков, при том, что в квартире находится нож, на котором только отпечатки жертвы и самого Эрвина. Даже если здесь есть камеры (Генри сильно сомневался, что Эрвин установил бы себе камеру в спальне), они имеют свойство выходить из строя или ломаться. Насколько сложно уничтожить запись с видеокамеры бывшему сотруднику следственных органов со связями? Можно смело пришить несколько статей.
Взять и поцеловать сотрудника, который странно ведет себя весь вечер? А еще Генри считают невменяемым. Генри хотя бы осознавал, что он делал и зачем!
Даже когда сам себе вгонял в ладонь нож. Особенно когда сам себе вгонял в ладонь нож.
Итак, Эрвин его поцеловал. Обермайер почему-то предполагал, что его начальник впадет в состояние ступора и будет изображать из себя паралитика. В ситуации, в которой ты не можешь сориентироваться, это самая предсказуемая реакция. Но Эрвин его поцеловал. Не оттолкнул, не попытался вернуть халат на плечи, не попытался вразумить подчиненного. В общем, ничего такого, что сделал бы любой здравомыслящий человек, каким Эрвин себя позиционировал. Он повел себя так, словно только и ждал, когда же кто-нибудь потрогает его за член и скажет «Го е**ться». Впрочем, ладно, наверное, тут Генри был слишком суров в своих выводах. В конце концов, он сам весь вечер к этому вел и тщательно обрабатывал шефа. И все же было очевидным, что желание Эрвина возникло не просто так, оно уже было. Просто не осознавалось. И, скорее всего, было оно настолько сильным, что он нетерпеливо цеплялся за этот шанс.
Это как же надо было себя ограничивать?
Генри почувствовал себя чуть ли не освободителем пленных.
Ла-адно, товарищ морозильник, посмотрим, насколько Вы горячи внутри…
Генри два раза повторять было ненужно. Он тут же прикрыл глаза, с отдачей отвечая на поцелуй. Снизив болевой порог, он положил здоровую ладонь на спину Эрвина между лопатками поверх волос и мягко увлек его за собой, укладываясь обратно на кровать, не прерывая поцелуя.
Горизонтальное положение оказалось как нельзя кстати – от довольно-таки резкого подъема у него закружилась голова, а выйти из строя сейчас было бы совсем некстати.

+2

17

Откровенно говоря, Эрвин практически сумел убедить себя, что он действует в первую очередь в интересах пациента. Как бы дико это ни звучало. Если учесть, что Генри буквально только что доказал, что способен обидеться на сущую ерунду, подорваться и уйти без шапки в ночь холодную. Нет, если он порывается трогать начальство за гениталии и напропалую кокетничает, то проще дать, чем объяснить, почему нет. Впрочем, всегда есть вариант, что Генри устанет где-то в середине предварительных ласк и уснёт. А о себе Эрвин был достаточно высокого мнения, чтобы не опасаться собственного внезапно взыгравшего либидо. Внутренний монолог был прост, как чайная ложка.

«Я себя контролирую? Я себя контролирую.
Он себя контролирует? Полагаю, что нет.
Реакция на прямой отказ абсолютно непредсказуема.
От меня убудет? Нет, от меня убудет. Вопросы о «хочу/не хочу» не стоят, но тут уже, если Генри даст задний ход, включится постоянный постулат, который звучит как «хочется? перехочется».
Другое дело, что все эти оправдания слишком смахивают на иезуитство самого низкого пошиба. Уровень богадельни при монастыре».

Эрвин подчинился простому нажиму, укладывая внезапно воспылавшего страстью пациента на спину. Откровенно говоря, целовался он очень искренне. О том, что Генри может притворяться, у Эрвина даже догадки не мелькнуло. Поцелуй состоял из россыпи мелких, перетекающих друг в друга, но лишнего Эрвин себе не позволял. Пожалуй, сложнее всего было удерживать собственное тело на весу, после внезапного болевого удара в спине.

Он давно не целовался. А то, что было давно, было очень мало. Романтики в её радужном и кружевном понимании в жизни Эрвина вообще не было, от слова «совсем». Привыкший довольствоваться малым, Эрвин умел сосредотачиваться на  текущем моменте и получать удовольствие в процессе, никогда не рассчитывая на продолжение. Так было во всём, включая чувственную сторону жизни. В любом деле, не получая авансов, он их и не искал — буквально, если на столе лежит бутерброд, то его можно съесть, но бегать искать фуагру с трюфелями и няньчить внезапно проснувшийся аппетит он не умел и не стремился. Вот и сейчас, пара ласковых прикосновений, очень интимных, взаимный поцелуй. Прекрасно? Прекрасно. Ну вот и прекрасно.

Конечно, Эрвин привычно диагностировал у себя все признаки возбуждение — и дыхание участилось, и снова кровь бросилась в лицо, и не только в лицо, и по коже пробежали приятные мурашки. Он всё же оторвался от податливых губ, испытующе глядя Генри в лицо. Оценивая и проверяя в первую очередь его, во вторую — себя. В конце концов, он не забыл обо всём комплекте отягчающих факторов, от служебных взаимоотношений, до  уровня наркотического опьянения. И да, наваливаться и давить всем телом, это, пожалуй, скотство. В данной конкретной ситуации.

— Недопустимо, — наконец высказался Эрвин, переходя к следующей цепочке поцелуев. Логика тут и не ночевала.

+3

18

В сексе Генри почти всегда был искренним за исключением тех случаев, когда секса ну совсем не хотелось, а по каким-то причинам избежать его не получалось. Тогда, конечно, приходилось идти на уловки и как-то подстраиваться под ситуацию. Впрочем, врать его тело не умело, и тогда сначала приходилось обманывать тело. Но что Генри всегда знал наверняка, взаимно желание или нет.  Потому что трудно не заметить, когда от чужих эмоций твое тело начинает разве что не скручивать в дугу, пронзая мышцы и кости иглами. И еще труднее не заметить отсутствия этого. Под наркотиками ощущения, в сущности, были столь же интенсивными, разве что не воспринимались болью.
Конкретно эта боль возбуждала.  Нет, пожалуй, любая боль от чужих эмоций его бы возбуждала, если бы это было уместно. Но мозг достаточно хорошо регулировал сигналы, блокируя механизм сексуального возбуждения там, где это было неприемлемо. А в сексе можно было раскрыться. Главное, не больно-то увлекаться страстью, а то можно и спугнуть любовника процессами, смутно напоминающими со стороны сеанс экзорцизма. При всем этом трудно было назвать Генри мазохистом, поскольку ему не нужно было причинять боль специально. Боль была его форматом чувствительности тела. И ее отсутствие означало равнодушие.
То, что происходило сейчас в голове Эрвина можно было наблюдать как соревнования по телевизору. Несмотря на устойчивость внешних проявлений, внутри шла самая ожесточенная борьба между разумом и эмоциями. Эмоций было много, просто они, судя по ощущениям,  постоянно метались из одной крайности в другую, подгоняемые мыслями. Предположительно, в голове сейчас должно было происходить что-то вроде «Боже, что я делаю? Так нельзя!» и «Батюшки свЯтые, как же это прекрасно…»
Какое замечательное автономное тело, - довольно оценил Генри. Видимо, одно оно сейчас точно знало, что к чему, и потому рулило. Эту эмоциональную запутанность Эрвина можно было в дальнейшем использовать, чтобы внушить ему, что он в Генри влюблен.
Эмоции шефа отражались не только отпечатком на физику, но и тщеславно радовали своим существованием вообще. Их было много, Генри купался в них и тонул, наслаждаясь мыслью, что ему удалось их вызвать. Это возбуждало.
Эрвин оторвался и завис над его телом. И только тут Генри растерянно обнаружил, что, увлекшись своими и чужими переживаниями, не заметил очередную важную деталь, которая разворачивала картину еще более удивительным образом. Эрвин, кажется, забыл о своей сознательной гражданской позиции и ответственности врача, навалившись на, на секундочку, потерявшего внушительное количество крови пациента, которого он несколько минут заштопывал.  Причем, что немаловажно, нисколько не заботясь о сохранности его ран, которые не так давно обрабатывал.  Впрочем, возможно, решающим фактором тут стала спина. Но кто его знает?..
Видимо, Эрвин подумал об этом первым, потому и завис над Генри. Пауза была как раз кстати. Генри судорожно вздрогнул и шумно выдохнул через рот, сбрасывая возросшее напряжение.
Шеф снова удивил. Тараканы в его голове (жирные отчаявшиеся твари), так и не сумев между собой договориться, выдали категорическое «Недопустимо». Вроде бы, все в порядке, ситуация проанализирована, вердикт вынес, можно и… пренебречь им.
Потрясающе автономное от мозга тело, - вновь довольно впечатлился Генри. Судя по всему, рассинхронизация между верхней частью тела и нижней была тотальной – Эрвин же, скорее всего, даже не осознавал, что он делает именно то, что хочет он сам.
Распространенная форма лицемерия. От нее Генри и планировал избавить Эрвина в каком-нибудь будущем.
Только не слишком быстро. А то сейчас еще все недосублимированное выплеснет, и мало ли на что он может быть способен. Если он от обычного поцелуя забыл о своем врачебном долге, не стоит рассчитывать на устойчивость его моральных и гуманистических принципов. В конце концов, человек руководит организацией, которая ставит опыты над людьми и торгует ими, как свежим мясом.
Слишком много осознаний от одного жеста, Генри. Так и член упасть может, заканчивай рефлексировать.
Решать проблемы по мере их поступления. Пока все в порядке, член стоит, Эрвин за нож не хватается, а хватается за вполне правильные вещи. И, судя по всему, не телепат. И слава Богу!..
Целовался Эрвин властно, но сдержанно, и сейчас он снова навис над Генри, касаясь его только губами и ниспадающими волосами. К черту дистанцию! Пусть свою сознательную гражданскую позицию засунет куда подальше!
Под мою ответственность.
Генри чуть поерзал, раздвигая бедра пошире, чтобы Эрвин мог расположиться между ними. Перевязанную ладонь положил на подушку рядом с головой, чтобы подальше от греха во всех смыслах, а вторую сместил на затылок Эрвина, при этом существенно нажимая локтем на его спину, заставляя лечь на себя. Ощутив на себе вес его горячего тела, Генри, не сдерживая себя, простонал ему в губы от удовольствия и потерся членом о его бедро. Волосы, чтобы не мешали, он собрал и намотал на ладонь, прихватывая их на затылке и чуть натягивая.
Привычка.
Генри ухмыльнулся и лукаво посмотрел в глаза Эрвину.

+2

19

Отношения любого толка давались Эрвину тяжело. Потому что хочется, конечно, быть морской звездой, существует устойчивое мнение, что можно просто лечь и позволить себя любить, и все будет хорошо. Но а) не будет, б) никому не нужны морские звезды, в) по крайней мере, не ты, дорогуша, г) сам же не сможешь, тебе же нужно контролировать процесс.© Это Эрвин когда-то случайно прочитал и принял близко к сердцу, потому что теория ненужности морских звёзд очень отвечала его натуре.

А сейчас он просто будто ощупью шёл по терра инкогнита. Чужое тело всегда полно ловушек, никогда не знаешь, как отреагирует. Вот сейчас бы Генри болезненно застонать от того, что Эрвин на миг утратил равновесие (а физическое или душевное, об этом скромно умолчало даже подсознание, зарекаясь лезть в такие дебри), а он лишь смотрит лукаво и провоцирующе. И всячески невербально сигнализирует, что всецело голосует за продолжение. С продолжением имели место быть некоторые проблемы технического характера. И их придётся озвучивать словами через рот.

А Генри, как специально, раздвинул ноги, чертовски прямолинейно начал тереться твёрдым членом об бедро, нагло (нагло!) намотал волосы на кулак. Эрвин не выдержал и опустил голову, спрятав пылающее лицо у него на шее, и виновато скользнул по коже губами.

— Нет, — он тяжело выдохнул, невольно подхватывая этот плавный ритм трущегося об него тела, и уточнил. — Здесь ничего необходимого нет. Я принесу.

И чтобы не психанул, жарко лизнул от ключицы вверх, к мочке уха. А уже потом задал себе вопрос: чтобы не психанул кто именно? Пришлось потратить ещё немного времени, чтобы освободить спутанные и непросохшие волосы от ладони Генри и встать, одновременно запахивая халат.

Это недолго, — добавил он и вышел из спальни, от души надеясь, что это не было похоже на бегство.

Трезветь всегда неудобно. Эрвин поймал себя на том, что ведёт себя как нервная барышня, которая не знает, как отреагировать на настойчивые ухаживания.

«Давай, ещё картинно к двери привались и губу закуси с мученическим выражением лица. Что, спрашивается, распереживался?»

В комнате царил бедлам. Валялись использованные стерильные салфетки, шовный материал. Нож Эрвин мимоходом задвинул ногой под диван и озадачено встал в ванной. Где-то было. Где? А вообще, покупал? Да вроде. А когда?

«Как же всё запущенно-то».

Он нашёл нераспечатанный тюбик лубриканта и мельком посмотрел на себя в зеркало, с неудовольствием отметив лихорадочный блеск глаз и какой-то нездоровый румянец. Нет, румянец был вполне здоровым, просто в норме его не было, как категории.

— Что ж ты делаешь, а? — всё-таки спросил он вполголоса у своего отражения. Отражение почему-то не смутилось, даже глаза не забегали. Чёрт, и ходить было неудобно. Он давно не был так возбуждён. Да и вообще возбуждён.

«А если я сейчас вернусь, распалённый, как подросток, а Генри спит? Впрочем, разве это не к лучшему? Можно и подождать... Признайся сам себе, ты боишься любого исхода. А если ты всего боишься примерно одинаково, то какая разница».

Примерно с этими мыслями Эрвин вернулся в спальню. Впрочем, достаточно тихо, чтобы не разбудить Генри, если действительно после взрыва какой-то болезненной чувственности он провалился в сон.

— Я же говорил, что это недолго, — прошептал он, одновременно надеясь, что он спит, и что он не спит. Ну хоть один сигнал, чёрт бы побрал ситуацию: слова «иди сюда», сонный храп... да хоть предсмертный хрип.

+2

20

Пауза была очень кстати. Она была подозрительной, непредсказуемой и довольно-таки опасной, и все-таки она была кстати.
Проводив Эрвина взглядом, Генри облизал губы, оставаясь впервые с момента прибытия сюда наедине с собой. Опираясь на подушки, он осторожно сел и потянулся за бутылкой воды, которую Эрвин поставил на тумбочку. Попытался открыть – и безуспешно, одной рукой это было сделать сложновато, а напрягать поврежденную – опасно. Поэтому, подержав бутылку несколько секунд в руке, он поставил ее на место с тяжелым вздохом, снова опускаясь на подушки, укладываясь на левый бок и поджимая колени к груди.
Откровенно говоря, телу было не очень-то хорошо, и сейчас было самое подходящее время, чтобы оценить риски и, возможно, скорректировать планы. Да, Генри был возбужден, и только сейчас он осознавал, что общий тонус нервной системы был сродни тому, как маленький ребенок, у которого нет сил ни на что, упорно капризничает, не желая ложиться спать.
Тяжело дыша через рот, он рассматривал тумбочку перед собой и взвешивал все «за» и «против». Так же как, наверное, сейчас это делал Эрвин. Тело катастрофически устало от болевой перегрузки, тело хотело спать. Подавлять боль сильнее - опасно, при таком истощении организм может сорваться на ломку, и вряд ли Генри получит свою порцию анальгетиков.  Чувствовать боль от повреждений тяжеловато. Нет, конечно, если они продолжат, его хватит. Резервы организм в любом случае найдет, как всегда находит в ситуациях, когда нужно взять волю в кулак. Он даже получит удовольствие. Оставался только вопрос, зачем?
По большому счету, каких-то новых открытий об Эрвине не будет, а если и будут, то скорее те, которых организм Генри может не выдержать. Плюс откаты с обеих сторон. У Генри физические, у Эрвина – психологические. В конце концов, принцип решения уравнения был ясен, так зачем рисковать?
А что будет, если сдать назад? Смотря как сдать, конечно.
Просто уснуть – выйдет глупо, останется напряжение, и, скорее всего, Эрвин закроется и отстранится. Спишет все на него с его наркотическими побочными эффектами, сам себе объяснит, что так все с самого начала и задумывал и вообще ничего такого не хотел. И хана.
Надо проявить здравомыслие. Вовремя остановиться, не позволить совершить ошибку. Ведь трахать своего почти-без-сознания-коллегу-подчиненного-пациента – это же однозначно ошибка?
Можно поставить на паузу и намекнуть на продолжение. А можно оставить гештальт незакрытым, создавая для шефа новое поле для фантазий.
Эрвин оценит. Даже, возможно, оценит больше. В конце концов, это будет безопасно – ну, серьезно, хватит уже с них обоих потрясений за вечер? И, если уж на то пошло, врачебный долг требовал позаботиться о психике своего босса.
Генри нервно потер лодыжку целой рукой и выпрямился, продолжая лежать на боку и наблюдать за дверным проемом. Когда Эрвин вошел в комнату, он сел так, чтобы рядом осталось место, взял бутылку и протянул ее.
- Мне нужно попить… - негромко произнес он, оценивая внешний вид начальника.
М-да, полный тюбик лубриканта.  Женат на работе, но тайно надеется, что кто-то снимет с него трусы и ответственность. А потом сам же себе этого не простит. Да классика же…
Приняв из рук Эрвина открытую бутылку, Генри жадно сделал несколько глотков, наблюдая за тем, как шеф садится рядом.
Он поставил бутылку на тумбочку и, наклонившись, положил голову ему на бедро.
Пришли к тому, с чего начали.
Генри судорожно выдохнул, прикрывая глаза, и тихо и очень искренне (в кои-то веки по-настоящему) устало прошептал, словно извинялся:
- Если мы продолжим, я сдохну… 
…и словно просил:
- Но я бы хотел уснуть, чувствуя твои объятия.
А вот ты теперь вряд ли уснешь. Сначала будешь бояться пошевелиться, чтобы меня не разбудить и не причинить боль. Потом еще полночи будешь мучиться чувствами вины и стыда. А утром проснешься преданным мне.

+2

21

Как ни поступи, будешь выглядеть идиотом. В каком-то смысле это было даже интересно — Эрвин редко чувствовал себя таким дураком, причём прекрасно это понимая. Так что когда Генри протянул ему бутылку с водой, он открутил пробку и помог ему напиться. Сел рядом, безмолвно принимая тот факт, что он подвинулся. Сейчас почему-то очень важным казалось не спровоцировать Генри на продолжение. И Эрвину ужасно не хотелось испытывать разочарование по поводу любого продолжения. Это была в первую очередь претензия к себе.

Генри попил, снова лёг головой ему на колени, и это было чертовски волнующе. Это смущало. И выдал правду-матку, голую и неприкрытую... и разумную, в кои-то веки. Эрвин задержал дыхание, чтобы не вздохнуть слишком явно. Он не доверял себе в суждениях. Не доверял.

— Но я бы хотел уснуть, чувствуя твои объятия.

— С этим не будет проблем, — прошептал Эрвин, пытаясь сообразить, чего он чувствует больше, облегчения или разочарования. Ему хотелось секса? Господи, ну зачем задаваться такими глупыми вопросами. А вот хотел ли он завалить пациента? Эрвин чуть не застонал сквозь зубы, но пальцы даже не дрогнули. Он невесомо пригладил волосы Генри.

— Но для этого придётся отпустить мои колени.

В кои-то веки это прозвучало не занудно, а с намёком на улыбку. Он ещё немного выждал, снова водворил Генри на подушку и обошёл кровать. Лубрикант? Господи... Он медленно опустил тюбик в карман халата, а потом передумал и положил на тумбочку. Чувствуя себя странно, лёг. Очень аккуратно и деликатно приобнял Генри так, чтобы не притираться к нему всем телом. В конце концов, он не побежал демонстративно в душ, чтобы там, на выбор, или поливаться холодной водой или заниматься самоудовлетворением.

«Я взрослый человек, который вполне может держать себя в руках. Какого чёрта?»

— Спокойной ночи.

Эрвин даже немного погордился собой. Смешно. Немного по-детски. Голос был спокойным и доброжелательным. Чёрт возьми, это была та самая сложная ситуация, когда очень легко потерять самоуважение! Он и так был на грани. Ну ладно утренняя эрекция, когда просыпаешься, а вместо одеяла палатка. Но тут...

Он лежал неподвижно, добросовестно выполняя пожелание Генри — объятия имели место быть. Без ласк. Без поглаживаний. Объятия, и точка. Дышал равномерно, стараясь пристукнуть внезапно разбушевавшуюся фантазию, которая подсовывала то разнузданную эротику, то позорнейшие сцены типа «а потом у него открылись раны, начался психоз, и всё закончилось судебным разбирательством по заявлению об изнасиловании». О нет-нет-нет.

Эрвин действительно не спал. Нет, он не страдал, не истерзался, и даже чувства вины не испытывал. Скорее, философствовал, а когда понял, что Генри спит, встал и пошёл убирать оставленный бардак. Потому что осознание бардака отравляло ему кровь. Он не терзался. Нет. НЕТ. Уборка более-менее привела нервы в порядок, обнажив страх. Эрвин оттягивал время, переоделся, наконец, из халата в более-менее приличную одежду, пусть и домашний вариант. Привёл в порядок волосы. Умылся. Выпил пятьдесят граммов коньяка исключительно в терапевтических целях. Набрал номер Вонга и в который раз послушал длинные гудки. Зашёл в электронную почту и прочитал традиционное еженедельное послание от него же: «Всё хорошо». Два слова. Всё хорошо.

Ничерта не было хорошо, но ведь написал же. Не берёт трубку, но выполняет данное слово — раз в неделю даёт о себе знать. Каждый раз одной и той же фразой. Эрвин улыбнулся и налил себе ещё пятьдесят граммов. Не выпил, поставил на стол и ушёл спать. Да, не стал стелить себе на диване, демонстрируя хрен знает что, а лёг в свою кровать. Рядом со спящим Генри. И добросовестно закрыл глаза. Он так и не уснул.

+2

22

Генри вырубился не сразу. Какое-то время он лежал, чувствуя объятия Эрвина, словно пытался запомнить это ощущение. Это было странно. Ведь ничего же личного в этом не было. По крайней мере, с его стороны. По крайней мере, в это хотелось верить.
Статика. Словно весь мир поставили на паузу. И вот лежишь так неподвижно и ощущаешь. Просто ощущаешь. И наблюдаешь за тем, как реагирует организм. И хорошо, что усталость уносит в беспамятный мир снов где-то на середине рефлексии, лишь на задворках сознания звучит первый тревожный звоночек.
Второй звучит немногим позднее, когда Генри просыпается и обнаруживает себя в кровати одного. Сил на мысли все еще нет, зато сердце успевает неприятным рывком рухнуть в живот. Генри закусывает губу, зажмуриваясь и тихо рыкнув, сжимает ладони в кулак. Тихо шипит себе под нос от боли, тут же блокируя ее и поправляя повязку. Не хватало еще, чтобы швы разошлись посреди ночи. Придется звать Эрвина. Этого хочется меньше всего.
Нельзя. Сил держать лицо нет.
Он снова засыпает.
...и просыпается чуть позже, обнаруживая, что спит не один. Дыхание перехватывает.
Нехороший индикатор.
Генри чуть хмурится от мгновенного раздражения на самого себя, а затем довольно улыбается уголками губ и прикрывает глаза.
Плевать. Разберусь с этим позже. Какого черта?
Тело само пододвигается вплотную к начальнику, прижимаясь к нему. Голова аккуратно ложится на грудь, рука – на талию. Эрвин не шевелится и теперь уже, кажется, не дышит. Зато Генри дышит в два раза быстрее. Еще один звоночек.
Да что со мной такое? Наваждение на почве переутомления. К утру должно пройти. Тело врет.
И вновь сознание проваливается в темноту. Утром, когда он проснется, он сочтет, что все это ему приснилось. Эрвина рядом не будет – явно встанет раньше. Вот и прекрасно. Сознание успокоится.

Когда Генри проснулся, Эрвин был еще рядом. Нет, не так. Он был все еще в той же позе, судя по всему, ни разу не пошевелившись с момента его предыдущего пробуждения. Но, по крайней мере, дышал. Генри поерзал, устраиваясь поудобнее, переложил голову на подушку, утыкаясь носом в плечо и еще какое-то время притворялся спящим.
Что я делаю, черт возьми? А, впрочем, всё в пекло. С собой я разберусь позже.
Он потерся носом о шею босса, обдавая кожу теплым дыханием судорожного выдоха и нежно прошептал:
- Доброе утро, Эрвин.

+1

23

За ночь Генри просыпался от силы пару раз. Эрвин не считал, просто отметил, что он в полусне поменял положение тела. Прижался к нему, положил голову на плечо и приобнял. Следовательно, привык спать не один. Эрвин устало проанализировал, что не завидует. Зависть вообще какое-то нелепое и неплодотворное чувство. Хотя, стоило признать, для многих людей зависть является своеобразным мотиватором и движущей силой. Прекрасные мысли в три часа ночи, или сколько там натикало.

Наверное, если бы он поменял позу, смог бы уснуть. Возможно. Любые попытки отключиться были тщетными, и Эрвин с этим просто смирился. Он лежал, убеждая себя в том, что это тоже приносит своеобразную пользу. Просто полежать, при этом не пытаясь работать, это даже тренинг! Сила воли и всё такое. Нужно просто отлавливать рабочие мысли и избавляться от них. Фигня какая-то...

Утро наступило какое-то издевательски жизнерадостное. Солнечные лучи, щебет птиц, отчаянная мигрень, сопровождающаяся ощущением горсти песка в глазах и одеревенелой спиной. Господи боже, какой секс на старости лет?! Генри повозился под боком. Дышал он по-другому. Наверное, проснулся. Или наоборот, стадия быстрого сна перед пробуждением? А она вообще бывает перед пробуждением? Надо почитать литературу.

— Доброе утро, Эрвин.

«Хрена с два оно доброе».

— Доброе утро герр...нри. Как ты себя чувствуешь?

Нежные расслабленные движения Генри требовали симметричного ответа. Эрвин воздержался от профессионального, хотя это было бы логично — пощупать пульс, проверить реакцию зрачков, температуру измерить, наконец. Могла быть слегка повышена, это вариант нормы. Ограничился только лёгким поглаживанием по плечу, чувствуя почему-то огромное облегчение от самого факта, что ночь закончилась.

«В хроническом недосыпе есть даже некоторые выгоды. Если бы обычно я высыпался, сегодня выглядел бы хуже, чем обычно. А так — вряд ли он заметит следы бессонницы».

— Мне нужно несколько минут, чтобы заняться собой. А потом предлагаю позавтракать и выпить кофе. Или чай.

Эрвин не глядя взял с тумбочки маленький пластиковый пузырёк, открутил пробку, закапал глаза и ненадолго прикрыл их ладонью, пережидая, пока перестанет пощипывать. Так же машинально выщелкнул таблетку из блистера и сунул в рот. Иначе к вечеру мигрень окончательно взбеленится и свалит его на пару дней. Ощущение медленно ввинчивающейся в голову раскалённой монтировки Эрвину не нравилось категорически, поэтому симптомы он предпочитал давить в зародыше.

— А потом... или в процессе, как тебе удобнее, будет несколько прямых вопросов, на которые я рассчитываю получить прямые ответы. В атмосфере догадок и попыток скоропостижно развить в себе телепатию я чувствую себя крайне некомфортно.

Некоторая суховатость формулировок служила аналогом бронежилета. Он чувствовал неуверенность, хотя, чёрт возьми, миниатюра под условным названием «Утренняя нежность» его взволновала больше, чем хотелось себе признаваться. Лучшая защита от неуверенности — словами через рот расставить все точки над «Ё» и прекратить строить предположения на крайне зыбком фундаменте смутных желаний. Своих и чужих.

Таблетка во рту невыносимо горчила. Эрвин сглотнул и рискнул пошевелиться. Вчерашний идиотизм давал себя знать, хотя острой боли не было. Он криво улыбнулся, не скрывая собственной досады.

— А потом разберёмся.

Это всё было слишком культурно. Честно говоря, Эрвин с трудом удержал порыв простой и скромный, как канцелярская скрепка — он едва не схватил Генри за плечо, чтобы подвергнуть своему фирменному допросу, от которого лаборанты начинали мечтать сбежать в любой соседний отдел. Разница была принципиальна, в работе он не чувствовал такой ядерной смеси неуверенности и неопределённости.

— Будешь лежать, или есть силы встать?

+1

24

По Эрвину заметно чувствовалось, что окончание ночи его радовало. Наверное, за всю ночь так и не уснул: учитывая позу, в которой его зафиксировал Генри, это было довольно-таки сложно. Состояние обоюдоострое. С одной стороны, на эмоции просто нет сил, и разум обретает кристальную ясность. И с тем же успехом легко ударяется в наваждения, считая их истинно верными. Не самое продуктивное состояние для диалога. По психической уязвимости Эрвин должен был быть где-то в области семерочки по шкале до десяти, минус два пункта за адаптацию вследствие постоянного недосыпа и обратно плюс два пункта вследствие крайне неожиданных событий этой ночи.
Итак, семерка. Выводить в эмоции теперь опасно – мозг уже успел заподозрить, что его где-то наебали, и требует закрытия гештальтов. Требует. Для укрепления собственных позиций ему их надо дать.
Значит, придется отвечать на вопросы. Что ж, вряд ли прозвучит что-то, на что ответ у Генри не готов.
Торжественно клянусь, что буду говорить правду и только правду обо всем, кроме ножа…
Завернуть маленькую ложь в большую-большую правду. Рецепт, испытанный столетиями.
— Будешь лежать, или есть силы встать?
Пришло время вернуться к себе. Действительно, Генри регулярно забывал анализировать свое собственное состояние, увлекаясь чужим, и это иногда играло с ним злую шутку. Например, как этой ночью. Сейчас нужно было сделать несколько серьезных шагов назад, впрочем, может, оно было и к лучшему. Рука ныла, но не более того. Хотя, пожалуй, поменять повязку было бы нелишним. Ныло и где-то в районе живота, и Генри не сразу понял, с чем это связано. Голод? Страх? Психосоматика? Нервы. Нервы Эрвина фон Рейхсфрейгерра-Вартенслебена. Значит, все-таки нервничал, и о кристальной ясности не шло и речи. Тогда тем более за обретение собственного спокойствия будет более благодарен.
Перестать излучать опасность.
Состояние не было критичным, боль была умеренной, и ее можно было без особых последствий подавить. Что он и сделал.
Генри осторожно отодвинулся от Эрвина, освобождая его личное пространство, и осторожно заглянул под одеяло, оценивая свое состояние. Вздохнул.
- Все в порядке, я встану и с удовольствием выпью с Вами кофе. Только мне бы что-нибудь накинуть и... чем-нибудь обезболиться.
Он самостоятельно нащупал свой пульс, а затем взял ладонь Эрвина и приложил к своему лбу.
Выпить кофе. Ответить на вопросы. Постараться не вызвать подозрений. Не переходить на личное. Быть максимально честным в своем личном к Эрвину отношении. Снять напряжение. Уйти как можно быстрее, чтобы дать ему поспать.

0

25

Насколько Генри был напористым ночью, настолько же ненавязчивым он стал с утра. Признаться, эти качели вверх-вниз ставили в ещё большее недоумение. Эрвин ещё немного полежал, надеясь, что таблетка начнёт действовать быстрее, чем мигрень окончательно испортит утро. А вообще — могло быть и хуже.

Генри перешёл на «Вы» и отодвинулся. Эрвин с трудом подавил желание закатить глаза. Лоб у пациента был в меру тёплый, так что если температура и есть, то вряд ли выше 37 градусов, но при таком смутном анамнезе это совершенно не показатель. Он ещё подержал ладонь на лбу Генри, безотчётно трогая тонкие прядки волос надо лбом, и вывел простейшее заключение:

— Ну вот и славно.

Эти ничего не значащие слова Эрвин озвучил, поворачиваясь к нему лицом, подчёркнуто спокойно оставил в уголке губ Генри Обермайера лёгкий поцелуй и поднялся с кровати. Пока не накрутил каких-то неоправданных штруделей, продиктованных идиотской смесью мигрени и неудовлетворённости. Чтобы встать, не хватаясь попеременно то за спину, то за голову, пришлось серьёзно взять себя в руки.

Он сходил за аптечкой, рассудил, что в данном случае можно обойтись таблеткой менее крутой, чем тот препарат, которым Генри закинулся прежде чем явиться к нему. Ходил и повторял себе «он мой коллега и по совместительству пациент». Этого хватило, чтобы проследить, как он глотает таблетку и помочь запить, проверить реакцию зрачков, температуру кончиков пальцев раненой руки, заодно нервную реакцию. Не так страшен чёрт, как его изображают разные поклонники художественного искусства, чёрт возьми.

План был простым, как стерильная салфетка, и Эрвин начал воплощать его в жизнь незамедлительно. Он положил на край кровати свежий халат и озвучил это ещё одним простейшим высказыванием:

— Пока накинь это. Завтрак будет через... 15 минут.

С этими словами Эрвин оставил Генри в гордом одиночестве и пошёл заниматься приготовлением, собственно, завтрака... и приведением себя в приемлемый вид. Чтобы включить кофеварку и приготовить омлет, нужно меньше десяти минут. Он успел умыться и одеться, а перед Генри появился, завязывая галстук.

— У нас есть менее двух часов, чтобы расставить все точки над ё. Пойдёмте завтракать, Генри. Непринуждённая беседа за завтраком — это вполне светское времяпрепровождение. В отличие от спонтанного секса с полузнакомым коллегой среди ночи. Итак... Должен отметить, я всё ещё склоняюсь к мысли, что вам следует заявить о нападении. Если не в полицию, но в нашу Службу Безопасности. О преследованиях и возможности личной мести со стороны третьих лиц желательно заявить, СБ сможет вас оградить, — Эрвин наливал кофе, поставил для Генри тарелку с омлетом, положил вилку, поправил на столе маслёнку и идеально нарезанный хлеб, поднял взгляд от тарелок и дополнил. — Кроме всего прочего, я не считаю разумным заводить роман с коллегой и должен бы внести ясность. Несмотря на тот факт, что я считаю вас сексуально привлекательным мужчиной, в качестве романтического приключения я не самый подходящий объект. У меня есть недостатки, особенности и обстоятельства, и было бы нечестным скрывать их, давая пищу ожиданиям. Кроме того, как утверждают некоторые люди, я отношусь в категории педантичных трудоголиков. Вам намазать маслом?

Эрвин взял в руку нож с полукруглым кончиком и вопросительно поднял бровь, имея в виду временную однорукость Генри.

— Здесь внизу маленькая пекарня, и я считаю преступлением сушить в тостере такой прекрасный хлеб. Так вас намазать?

Он оговорился, даже не заметив этого, до такой степени старался скрыть нервозность.

+1

26

Проверив состояние Генри, Эрвин поцеловал его в уголок губ и очень вовремя вышел из комнаты. Генри поднял взгляд на потолок и попытался успокоить участившееся дыхание, одновременно пытаясь осознать причину.
Это ничего не значащий поцелуй в уголок губ. Так уж ничего не значащий? Много врачей после проверки состояния своих пациентов целуют куда бы то ни было? Нет. Тогда зачем он это сделал? Захотелось.
Внезапно, очевидные выводы перестали казаться очевидными.
О. Признайся, ты просто запал на шефа, и теперь боишься, что он тебя отошьет. И что теперь, за каждый знак внимания будешь цепляться как малолетка какая? Возьми себя в руки, в конце концов.
Генри сделал глубокий вдох и выдох. Эрвин вернулся, но дышать, по крайней мере, стало легче. Таблетка, проверка состояния, халат и, на этот раз, никакого поцелуя в уголок губ.
Обидно, да?
Генри остался наедине с собой. Он по-прежнему лежал под одеялом, полностью раздетый, и не очень-то торопился одеваться. В конце концов, Эрвин дал ему 15 минут, и эти 15 минут следовало потратить на размышления.
Он спросит про нож. Спросит, откуда я знаю, где он живет. Спросит, как я узнал, что он будет дома. Спросит, что это между нами было ночью. Спросит обо всем, и похоже это будет на допрос, в котором я буду участвовать в качестве подозреваемого. Ладно. Ничего страшного. А что дальше? Позавтракаем. Молча? Возможно. Все сведется к формальностям. Эрвин и без того к ним склонен, а здесь… Ну, максимум можно поговорить о работе. Да, только о работе с ним теперь и придется разговаривать.
Генри прикусил губу с досадой, вдавливаясь затылком в подушку и прикрывая глаза. Больше всего ему сейчас хотелось уехать. Отказаться от завтрака, одеться и остаться наедине с собой. Только вот как минимум одеться было не во что, да и похоже все это было на какое-то позорное бегство. Как будто бы тот, кто вогнал себе нож по самую рукоятку в ладонь, чтобы самым наглым образом припереться сюда, и тот, кто сейчас нервно кусает свои губы в кровати, - два разных человека.
Решать проблемы по мере их поступления. Для начала возьми себя в руки и сделай то, чего от тебя ждут.
Генри медленно встал с кровати, надел халат и критично осмотрел себя в зеркало. Халат Эрвина ему шел. Здоровой рукой он ободряюще погладил себя по противоположному плечу, негромко вздохнув. Наверное, выходить из комнаты было бы не очень вежливо – Эрвин шустро возился со своим утренним туалетом, и вмешиваться в его привычный распорядок не хотелось.
Вчера вечером тебя это не смущало.
Вчера вечером Эрвин не был причиной и свидетелем моей уязвимости.

Пятнадцать минут подходили к концу, и Генри заставил себя выйти на кухню. Он кое-как сполоснул здоровую руку в кухонной раковине, вытер и сел за стол, дожидаясь Эрвина и морально готовясь к допросу.
Допроса не последовало. Был омлет, кофе, рекомендации по повышению безопасности, но никаких прямых вопросов, которые Эрвин обещал задать. Мягко говоря, поведение очень сильно отличалось от того, чего ожидал Генри, так что он с изумлением наблюдал за шефом, пытаясь понять, что с тем происходит. Все сомнения и страхи в момент улетучились, уступив место позиции исследователя.
Так тебе, оказывается, есть еще чем меня удивить, Эрвин… - подумал Генри, внимательно вслушиваясь в то, КАК его начальник аргументировал, что он – совершенно неподходящая кандидатура для романа. Его слова звучали очень рассудительно и до оскомины на зубах правильно. Только совершенно неправдоподобно. Такой вот механизм защиты, когда пытаешься вслух в чем-то себя убедить, а выглядит так, словно разговариваешь со своим подчиненным. А еще при этом тайно надеешься, что аргументы не возымеют должного эффекта, но вроде как снимут с тебя ответственность за последствия, ведь ты же «честно предупреждал». Ах да, еще, как порядочный человек (а Эрвин – порядочный до мозга костей) искренне веришь в свою искренность. Даже если самому тошно становится от своих слов. Настолько тошно, что намазать хлеб маслом становится навязчивой идеей.
Хорош психолог. Отлично разбираешься во всем, что не касается лично тебя. Он же хочет тебя. И не просто «считаю Вас сексуально привлекательным мужчиной», а «намазал бы маслом и сожрал бы целиком вместо хлебушка». И тупой нож для масла вогнал бы во вторую ладонь, чтоб неповадно было динамить ночью на самом интересном месте. Нет, это, конечно, уже перебор… Но все-таки было бы спокойнее, если бы Эрвин положил нож.
Генри на секунду отключил подавление боли, чтобы удостовериться, что нервозность шефа зашкаливает, и она отозвалась в теле выстрелом в бедро.
…а еще оговорочки по Фрейду и очень тонкий намек про «у нас почти два часа». Хватит осторожничать, и так же все понятно.
Генри приподнялся, равняясь с Эрвином, и мягко перехватил его руку за запястье, осторожно извлекая из нее нож и кладя его на стол. Поймав удивленный взгляд начальника, он потянулся к нему лицом, сокращая дистанцию до какого-то десятка сантиметров, и вкрадчиво прошептал сквозь сбившееся дыхание:
Да к черту… Я хочу, чтобы ты отвел меня обратно в спальню… - Генри судорожно выдохнул и протянул руку за голову Эрвина. Пальцами он подцепил резинку, державшую идеально зачесанные назад волосы, и медленно потянул вниз, продолжая - …разложил на своей кровати и взял, напрочь выбросив из головы мысль, что ты для этого неподходящий объект. Мы оба этого хотим, Эрвин.
…а будешь ты меня чем-нибудь мазать или нет – разберемся как-нибудь в процессе.
Резинка осталась в ладони, когда волосы шефа беззащитно упали на его плечи и спину. Генри не без удовольствия заметил, что интимного в этом жесте было может быть даже больше, чем иногда во всем сексе с кем-нибудь. Он по-прежнему пристально смотрел в глаза Эрвину и ждал реакции, затаив дыхание.
Сердце колотилось как бешеное.

+1

27

О чём думал Генри, это Эрвину было неизвестно. В отличие от некоторых сотрудников Центра, он не жалел, что не обладает телепатическими талантами, и не стремился договориться с телепатами, чтобы войти в курс дела на тему содержимого чужих мозгов. Хватит того, что он и так непрерывно занимается чужими мозгами в рамках своей профессиональной деятельности. Это как-то не очень убедительно прозвучало в голове.

Генри вёл себя странно, будто ждал чего-то, или о чём-то жалел, или беспокоился. По мнению самого Эрвина, он вполне успешно объяснил Генри, что произошло, кто виноват и что делать. Три базовых вопроса, которые традиционно интересуют любого мыслящего человека, пусть в большинстве случаев и безрезультатно.

Он отдал нож, решив, что Генри просто желает ему показать, что уж с такой ерундой, как намазывание хлеба маслом, он вполне справится. Надо же, ошибся. Генри просто решил, выражаясь сухим языком протокола, высказать подтверждение озвученных накануне намерений. Сопровождая вербально переданную информацию красноречивыми жестами фривольного характера. Не то, чтобы Эрвин испытывал какой-то самсонов комплекс касательно своих волос, но всё же это было слишком.

— Генри...

«Ты или ничего не понял, или тебе просто это не важно... или я не умею объяснять».

— Пойдём.

Для этого пришлось обойти стол. Эрвин строго и сосредоточенно смотрел на Генри, как будто ещё не решил, куда именно его следует вести — за дверь и на улицу или всё же в спальню. Тем не менее, отвёл именно в спальню, выдержал ещё одну паузу, так же строго глядя в глаза, ослабил и снял галстук, потому что нет ничего глупее, чем путаться в галстуке.

Эрвин не опускался до дешёвой комедии, когда некто поминутно повторяет с негуманным трагизмом «Господи, что я делаю? Что МЫ делаем?» — он просто полагал, что всё делает правильно. Если бы существовал протокол, согласно которому полагается заводить постельную интрижку, то он бы сейчас шёл именно по протоколу. Внутренний обвинитель советовался с внутренним адвокатом. Исключительно поэтому он стоял перед Генри, пристально рассматривая его лицо, как будто тестировал какую-то важную функцию центральной нервной системы, сканировал черты лица и мелкие мимические нюансы. Только после этого последовал поцелуй, с которого, по мнению Эрвина, и стоило начинать. Он не имел ничего общего с дежурным мимолётным касанием губ, подразумевающих заботу и личную вовлечённость в самочувствие другого. Он давно не целовался, и всё равно не устраивал гипертрофированно страстных спектаклей с попытками «сожрать» чужие губы. Целовал так, словно когда-то уже это делал, и именно с Генри, постепенно изучая его губы. Кончиком языка тронул кромку зубов.

А вот снять с Генри халат было делом секунды, и именно контраст его наготы и собственной одетости стал своеобразным возбуждающим фактором. Казалось бы — мало ли голых людей лежало перед ним в своё время на операционном столе? А просто не нужно смешивать личную жизнь и работу. Эрвин не считал, что активная позиция в сексе обязательно должна сопровождаться отношением к партнёру, как к неопытной девушке. И потом, неопытные девушки не озвучивают «иди и возьми меня». Он прижал Генри к себе, со сдержанной жадностью широко лизнул его горло, и только после этого уложил на кровать, не забывая о его раненной руке. Вот высказываться в интимном ключе он не умел, считая это излишним. Да и рот в интиме не для монологов, а исключительно для удовольствия. К тому же, боль в спине прошла, уступив обезболивающему, и прихватила с собой первые признаки начинающейся мигрени. Раздевался Эрвин без лишней спешки, а что оторванные пуговицы брызнули с рубашки, это такие, право, мелочи...

+2

28

На какое-то время Генри перестал дышать, напряженно наблюдая за реакцией Эрвина. Как бы ему сейчас ни хотелось сохранять невозмутимость и позицию невовлеченного наблюдателя, но, увы, он был вовлечен, да так, словно всё поставил на кон, и от того, какое решение сейчас примет Эрвин, зависит, полетит ли вся его жизнь в тартарары или же заиграет новыми яркими красками.
Лишь произнеся то, что он произнес, и, сделав то, что он сделал, он почувствовал неприятное запоздалое ощущение, что даже для него это too much.  Поэтому взгляд Эрвина на пару секунд устроил внутри него самый настоящий Страшный Суд. Он в очередной раз не заметил ту тонкую грань, где железная уверенность перерастает в ничем не обоснованную самоуверенность. И еще он с досадой напомнил себе, что при прочих равных Мастером держать лицо здесь все-таки был не он. В общем, разбирайся Эрвин в людях получше, и пришлось бы разгребать последствия. Так что удовольствие от полученного результата было несколько смазано тем, что это был вопрос скорее удачи, нежели действительно профессионального расчета.
Оказавшись в спальне, он судорожно выдохнул от облегчения, что в совокупности с искусственно (впрочем, весьма искусно) затуманенным взглядом можно было принять за следствие возбуждения. Генри нетерпеливо облизал пересохшие губы, напряженно ожидая дальнейшего развития событий.  То, что они будут развиваться в нужном направлении, сомнений больше не вызывало – в том, что у Эрвина доводить дела до конца на уровне рефлекса, он был уверен. И это приятно обнадеживало.
Выверенный и техничный поцелуй, в меру сдержанный, в меру чувственный, поцелуй, которому в пору было храниться в палате мер и весов в качестве эталона. Генри ответил на него осторожно и чуть нетерпеливо, словно контролировать себя ему было сложно. Все наоборот. На самом деле, сейчас бы хорошо расслабиться и отпустить контроль, а он только наблюдал за действиями Эрвина словно со стороны, не принимая их на свой счет…
…пока, конечно, тот не лишил его халата. Стремительно и бескомпромиссно. Генри шумно втянул воздух через рот, не ожидая подобного, а затем самому стало смешно от того, что он не был к такому готов. Он просто забыл за давностью лет, что такое, быть в пассивной роли. Странное непривычное чувство, когда не ты берешь, а тебя. Он снова облизал пересохшие губы, а на лице заиграла загадочно-игривая улыбка. Чувствовал он себя не очень уверенно, поэтому прикрыл глаза и слегка прикусил губу. Шумно выдохнул через нос, когда язык Эрвина коснулся его шеи.
Да что со мной, черт возьми, опять такое? Почему я просто не могу расслабиться и спокойно потрахаться со своим боссом?
Очередная загадка. Или задачка. И в этот раз у него были вопросы к самому себе. Вряд ли неуверенность или неопытность – запрос Эрвина, вряд ли в этот раз, как это обычно бывало, дело в эмпатии. Нет, он чего-то испугался. Чего-то не понял. И вылетел в неправильные эмоции.
Нож себе в руку втыкать не испугался, а лечь под босса, значит…
А Эрвин, тем временем… Нет, Эрвин был безупречен. Он, как всегда, выглядел так, словно точно знает, что делает, что все под контролем, что все в его руках. Впрочем, пожалуй, если бы за спиной Эрвина раздался взрыв, он бы, скорее всего, лишь повел бровью и неторопливо обернулся, чтобы узнать, что его отвлекло от работы.
Оказавшись на спине, Генри посмотрел на свою перебинтованную руку, которая отчетливо напоминала ему о том, что даже пытаться активничать абсолютно глупая затея. Вместо этого он нетерпеливо вздохнул и перевел взгляд на Эрвина, который точно так же уверенно, технично и неторопливо расстегивал рубашку. Даже пуговицы отрывались и летели в стороны, словно так и было задумано.
Эрвин был великолепен. Генри было чему у него поучиться. И это возбуждало.

+1

29

Для всего в жизни существует алгоритм, который позволяет не наломать дров. Просто не каждый алгоритм можно назвать правильным. Одежду Эрвин не глядя кидал в сторону, прекрасно зная, куда она упадёт. Там стоял низкий пуф, который стоял там именно для этого. На него всегда падала одежда, если у Эрвина не было сил, времени или желания педантично повесить её в шкаф. Вот и сейчас — рубашка, брюки, бельё. Стоять перед кем-то обнажённым для Эрвина было не в новинку, но это не было самым привычным явлением. По крайней мере, конфузиться и прикрываться он не умел, равно как и красоваться по-павлиньи. Но постоял, выдерживая паузу и давая себе возможность передумать, а Генри — разобраться, действительно ли ему нужно вот это вот всё.

Поскольку протестов не последовало, а Генри выглядел правильно для сложившейся ситуации, Эрвин просто продолжил — сел рядом, потом лёг на бок, опираясь на локоть. «И они бросились в объятия друг друга, сплетаясь в едином порыве страсти» — это было из совсем другого алгоритма, давным-давно недоступного для Эрвина. Впрочем, в модель медосмотра это тоже не перешло. Он неторопливо положил ладонь на живот Генри, глядя ему в глаза. Ему всегда нравилось ощущать, как партнёр начинает чаще дышать, как подрагивают мышцы, и как это сочетается с взглядом. Если, конечно, начинает. Если, разумеется, смотрит. Не все смотрели в глаза, но Эрвин признавал за любым человеком право на смущение.

Одновременно с мягким настойчивым поцелуем он начал неторопливо выглаживать кожу Генри, ладонь скользнула выше, к шее. Пальцы медленно сжались на горле, всего лишь обозначая нажатие. Ничего не значащий жест. Совсем ничего. Карлайл когда-то с усмешкой сказал «я понял, в случае чего, ты меня задушишь». И Эрвин согласился. Придушит. Адюльтер? Да, это он. Неприлично думать о Карлайле в постели с Генри? Возможно. Важнее было другое — Эрвин не пытался представить себе Карлайла на месте Генри. Вот это было бы неприлично.

Эрвин незаметно для себя уже оказался сверху, не давил, но и не отказывал себе в удовольствии целоваться. До умопомрачения. Он всегда воспринимал самое начало как танец, не оскорбляя чувственное волшебство приземлёнными словами типа «предварительные ласки» или музыкальными эвфемизмами типа «прелюдия». В живот упирался твёрдый член Генри, Эрвин всё воспринимал как должное, включая собственное возбуждение. Да, пресловутый алгоритм, доставляющий удовольствие обоим. Без истеричного накала, без вежливого отстранения, с рывками учащающимся сердцебиением.

Хорошо, что тюбик любриканта он всё-таки принёс накануне. Эрвин не задавал вопросов, Генри достаточно прямолинейно уже всё сказал. Но по тому же принципу постепенности только накрыл губами плоский сосок, поддразнивая его языком, пока скользкие от геля пальцы медленно растягивали зад Генри. Время для более интимных ласк не пришло, и не факт, что скоро придёт, и думать об этом не было ресурса. Эрвин замер на миг, устраиваясь между широко разведённых ног Генри, коротко рвано выдохнул, стараясь не кусать губы от напряжения. Он сказал «я хочу, чтобы ты меня взял». Всё для вас. Эрвин беззвучно застонал сквозь зубы, толкаясь в тесную задницу. Замер, наслаждаясь ощущением туго сжимающихся вокруг члена мышц. Это было хорошо.

+1

30

Генри был расслаблен, и при этом внимательно изучал действия Эрвина. Первое правило исследователя – если действительно хочешь что-то понять, отдайся этому с головой, не сопротивляясь, и позволь себе прочувствовать всё изнутри. В контексте сложившейся ситуации это было уместно в обоих смыслах. Пусть поток судьбы несет тебя в одном лишь ему понятном русле, разбираться, как ты оказался там, где оказался, будешь потом.
Генри растворялся в сексе, отдаваясь ему полностью. Он вообще всегда предпочитал концентрироваться на деле, которым занимался, чтобы сохранить чистоту эксперимента. Был ли секс с Эрвином экспериментом? Безусловно. Иногда ему казалось, что все в его жизни было экспериментом и, как полагается любой науке, не всегда удачным. Некоторые почти стоили ему жизни, поэтому правила техники безопасности он уважал. Одно из них гласило «Никому не говорить, что он – подопытный». Люди не любили осознавать себя подопытными, даже подопытные в Центре считали, что опыты на них – это вопиющее нарушение их прав. Мало кто хотел понимать, что главным подопытным в его жизни был он сам, и к участникам своих экспериментов относился намного бережнее, чем в принципе мог бы. И сквозная рана в его собственной левой руке была неопровержимым подтверждением этого.
Эрвин продолжал действовать так, словно точно знает, как. Видимо, ничего необычного в сексе с подчиненным и одновременно пациентом, для него не было. Будто и на этот случай у него в голове была четкая инструкция, как действовать. Впрочем, скорее, это был универсальный гайд «Как правильно трахать людей» с конкретной пошаговой последовательностью операций: три минуты поцелуев, две – поглаживаний, восемь с половиной миллилитров смазки, два пальца ректально, девяносто две фрикции до оргазма. По завершении – поцеловать, при желании – повторить с пункта 1.
К большому сожалению Генри нельзя было одновременно считать, сколько раз Эрвин толкнется внутри него, и полностью отдаться процессу. Разумеется, он выбрал второе. Глаза с желанием смотрели на Эрвина, тело отзывалось стонами и плавными изгибами на его прикосновения и поцелуи, дыхание и сердцебиение сбивались, и все это не было тем, что он мог бы сымитировать. Ладонь, захватившая горло, вызвала выплеск адреналина в кровь. Генри отрывисто вдохнул и затаил дыхание на несколько секунд, возбуждаясь сильнее.
Схватить за горло – один раз, три секунды.
Несмотря ни на что, Эрвину на удивление удавалось сохранять контакт с телом Генри, не превращая секс в набор сугубо механических действий. Тупая ноющая боль в мышцах по всему телу явно свидетельствовала об эмоциональной вовлеченности Эрвина, разумеется, сдержанной и контролируемой, если не сказать «подавляемой». Это был не совсем тот Эрвин, который нависал над Генри вчера, и на секунду промелькнула мысль о том, стоило ли вообще все это затевать утром.
Но отлично контролирующий ситуацию Эрвин (храни, Господи, герра Рейхсфрейгерра-Вартенслебена!) в очередной раз избавил его от ненужных сомнений, решительно проникнув внутрь. Генри зажмурился и громко прорычал от боли, радуясь, что не заскулил. Все-таки, он слишком отвык от этого, и теперь мучительно разрывался между желанием подавить боль и желанием сохранить возбуждение. При том, что боль от чужих эмоций его возбуждала, будучи выработанным условным рефлексом, боль от внешнего воздействия он переносил плохо. Пришлось уговаривать себя, что все пройдет само.
Генри шумно выдохнул и так же шумно втянул воздух сквозь зубы. Взяв себя в руки, он довольно сладко простонал, открывая глаза и расслабленно глядя на Эрвина.
Баг в физиологии: подавляешь боль – падает член.
Тяжела и неказиста…

+1


Вы здесь » За закрытыми дверьми... » Настоящее: лето 2013 года » 20.08.2013 Нож, психолог и прочие неприятности


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC